Смертоносная

Энтони, стоявший у входа и прислушивавшийся к звукам снаружи, повернулся к группе.

Его лицо было спокойным — слишком спокойным для человека, который только что объявил о готовности в одиночку задержать демона.

Он провидец, знал, что мог не выжить, но также знал, что если не попробует — не выживет никто.

— Тогда у нас будет мало времени, — сказал провидец спокойно, почти безразлично, но в этом безразличии сквозила та особая отвага, что не нуждается в громких словах. — Я задержу его, насколько смогу, — Тони посмотрел на Карину, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на прощание. — Режь, Карина. Мы справимся.

Она резала нити.

Он задержит демона.

Каждый делает то, что должен.

Лидия посмотрела на Карину и Гурия, будто что-то услышала — что-то, недоступное остальным. Её лицо изменилось: тревога, удивление, почти благоговение.

— Я слышу голоса, — сказала она, прищурившись.

Её светлые глаза сузились, превратившись в две льдинки. Пак, встретившись с её взглядом, усмехнулся — но усмешка вышла невесёлой, почти тревожной.

Он провёл рукой по лицу, стёр невидимую пыль, и в этом жесте читалась холодная настороженность вместо обычной насмешки.

— Голоса? — переспросил он. — Надеюсь, они не слишком громкие, — Пак повернулся к Карине, и его глаза, обычно искрящиеся ехидством, были серьёзны. — Сестрёнка, твоя знакомая–банши слышит то, что не должны слышать живые. Это может быть полезно или смертельно опасно.

Грань между даром и проклятием тоньше лезвия.

И сейчас они шли по этой грани.

Питер напрягся, услышав слова Лидии. Он впился взглядом в банши, и в этом взгляде не было ничего человеческого — только зверь, почуявший угрозу для стаи.

Его мышцы вздулись, позвоночник выпрямился, глаза сверкнули золотом — ярко, хищно, требовательно.

— Что ты слышишь? — Его голос звучал как низкое, предостерегающее рычание. — Говори сейчас.

Если это угроза или шанс — он должен знать.

«Не молчи, банши, не сейчас».

Лидия закрыла глаза и на мгновение замерла. Время словно остановилось — только треск лампад, только биение сердец, только её дыхание, ровное и глубокое. Её лицо побледнело, губы шевелились, будто она повторяла чьи-то слова — слова, которые слышала только она. Затем открыла глаза, и в них отразился ужас — не тот, что парализует, а тот, что предупреждает:

— Смерть, — сказала она. Голос её дрожал, но был на удивление твёрдым. — Я слышу Смерть. Она очень близко, — Лидия посмотрела на Карину, и в этом взгляде было что-то почти извиняющееся. — И она идёт за тобой, Карина.

Карина хмыкнула. Звук вышел лёгким, почти небрежным — но только тот, кто знал её хорошо, мог заметить, как дрогнули уголки губ.

— М-м-м, «восхитительно». Обычный понедельник.

Смерть за ней?

В очередь.

Она за ней с детства ходит — и до сих пор не догнала.

Морок у алтаря резко повернулся к Лидии.

Его меч блеснул в полумраке — холодная сталь, отразившая огоньки лампад и что-то ещё, что-то тёмное и древнее в его собственных глазах. Он не шутил, не задавал риторических вопросов, а был сама сосредоточенность.

— Ты слышишь смерть? — он замолчал, переваривая услышанное. Его взгляд метнулся к Карине — быстрый, острый, проверяющий, — потом вернулся к банши. — Но она не одна. С ним, — Гурий указал мечом на алтарь, и в этом жесте было что-то обвиняющее. — Он призвал её или, — его голос стал тише, задумчивее, в нём зазвучала тревожная нота понимания, — пытается.

Не просто война.

Он хочет призвать саму Смерть, воплотить её, сделать своим оружием.

Провидец слегка наклонил голову, не выглядя удивлённым — скорее заинтересованным.

Он изучал Лидию взглядом, как учёный изучает редкий феномен.

— Банши слышат предсмертные стоны и плач. Что ты слышишь? Горе? Или что-то другое?

Смерть многолика. Она может звучать как плач, как тишина, как крик. А может — как смех.

Что ты слышала банши?

Лидия помотала головой — медленно, всё ещё прислушиваясь к чему-то внутри себя, пока Карина перерезала верёвки на её запястьях.

Нож скользнул по волокнам, и путы упали на пол с тихим шорохом.

— У Мары с Мороком одинаковая волна. Как радио. Я слышу от них жизнь, не смерть. Детские голоса, смех. Словно дети находятся здесь. Я не могу объяснить более понятно — у меня есть способности медиума.

Это не смерть, а что-то другое.

Что-то, чего она никогда не слышала у обречённых.

Обычно насмешливый или холодный взгляд Карины стал острым и сосредоточенным.

Дети? У них внутри? Что за чушь? Или не чушь?

Корни, стоящий рядом, нахмурился. Его брови сошлись к переносице, а пальцы, всё ещё сжимавшие горсть песка, дрогнули.

Он переводил взгляд с Карины на Гурия — и обратно, — и в его глазах загорался тот самый огонёк, что появлялся всякий раз, когда натыкался на неразгаданную загадку. Облокотившись о скамью, Корнелий заговорил — медленно, взвешивая каждое слово:

— Детские голоса в вас двоих? Это может быть эхом, отголоском тех жизней, которые вы могли бы прожить. Если бы не ваша природа. Или это может быть чем-то, что демон хочет использовать — он может вложить в вас что-то в качестве фокуса для ритуала. Видите ли, друзья: банши чувствуют энергетику не так, как мы с вами. Они слышат голоса прошлого или грядущего. У каждого человека своя энергетика. — Его ум работал на пределе, перебирая варианты, выстраивая гипотезы.

Что, если это не эхо? Что, если это — потенциал? Будущее, которое Спекулиум пытается украсть?

Энтони замер и подошёл к Лидии — быстро, почти бесшумно, — и пристально посмотрел на неё, медленно повторил её слова, в его глазах промелькнуло что-то новое: не страх, не усталость, а прозрение.