Смертоносная

Корни сидел на полу, сжимая горсть серебряного песка. Песчинки текли сквозь пальцы тонкой струйкой, и он следил за ними рассеянным взглядом. Его губы беззвучно шевелились, готовые в любой момент произнести заклинание — то самое, что заставит воздух содрогнуться от грохота.

«Только дай знак».

Он устроит им светопреставление.

Карина подтягивалась, вцепившись в прутья. Мышцы горели огнём, ладони саднило от холодного металла, в висках стучала кровь. Пальцы скользили по ониксу, не находя надёжной опоры, но она не сдавалась. Она никогда не сдастся. Спросите у тех, кто пытался её сломать — у них не получилось, и у тебя не получится, проклятая решётка.

Она знала, что упадёт, но снова поднимется, пока не доберётся до щели и не освободит всех.

Очередная попытка не удалась — и она рухнула вниз, больно ударившись плечом о каменный пол. Из груди вырвался сдавленный стон. Но уже через секунду она снова встала, потирая ушибленное место.

Ничего. Это всего лишь боль. Боль — это не конец. Конец — это когда ты перестаёшь пытаться.

А она — не перестанет. Ослабевшие пальцы разжались. Карина плюхнулась на пол клетки — глухой удар тела о камень, взметнувшееся облачко пыли, сдавленный выдох, в котором смешались боль и разочарование.

Снова не получилось.

Сколько можно?

Морок подошёл и опустился на одно колено рядом с ней, не предлагал руку, чтобы помочь встать. Он знал, что она не примет помощь сейчас, когда внутри всё кипит от злости на саму себя. Вместо этого Гурий посмотрел на её дрожащие руки — разбитые костяшки, содранные ногти, — затем на решётку, и в его взгляде читалось не разочарование, а спокойный, холодный анализ.

Его присутствие — это была молчаливая поддержка.

Ни упрёков, ни жалости. Только понимание.

— Ты слишком стараешься прыгнуть вверх. Попробуй карабкаться, используй все четыре конечности, как кошка. И не смотри вниз — смотри только на следующую точку опоры. — Его голос был тихий и обучающий, словно он объяснял нечто простое и очевидное.

«Не прыгай, теки»

Вверх — это не прыжок, а путь. Точка за точкой. Хват за хватом.

Она доползёт.

И в этот самый момент в подвал вернулся Спекулиум. Его шаги были размеренными, почти торжественными. В руке он нёс небольшую канистру — обычную, жестяную, какие используют для топлива, — и деловито поливал пол бензином. Едкий запах ударил в нос мгновенно, заполнил лёгкие, заставил глаза слезиться. Он подошёл к двери, ещё раз внимательно осмотрев помещение — взгляд скользнул по клеткам, по замершим пленникам, — и в этом взгляде не было ни гнева, ни торжества, только холодное удовлетворение:

— Вы погибнете в огне. Думаю, это будет достаточно мучительная смерть. Люцифер считает иначе. Но боги ошибаются, — он выдержал паузу, и на его тонких губах зазмеилась улыбка. — Вы понесёте заслуженное наказание. Прощайте. Лично мне вы оказали большую услугу. Я давно хотел стать миссией, только не знал, как этого добиться, — демон вышел, и дверь за ним закрылась с глухим, могильным стуком.

Засов лязгнул, отрезая последний путь к отступлению.

Карина загорелась — не огнём, пока нет, — но осознанием крайней опасности, той самой, что впрыскивает в кровь адреналин и заставляет сердце биться втрое быстрее.

Огонь!

Он решил сжечь их заживо.

Тварь.

Вспыхнул огонёк зажигалки — крошечный, почти невесомый, — и голубоватое пламя заскользило по бензиновому ручейку. Оно двигалось медленно, даже лениво, словно играло с ними, давая последние секунды на осознание. А затем — рвануло. Огонь взметнулся вверх, пожирая кислород, наполняя подвал удушающим жаром и треском пожираемого дерева.

Питер мгновенно оценил ситуацию. Ни криков, ни паники — его разум работал быстрее, чем пламя распространялось по полу.

«Думай»

Нет времени на страх. Только действия.

Он с силой бросился на решётку своей клетки — не пытаясь её сломать, а используя как точку опоры, чтобы быть ближе, чтобы видеть, чтобы докричаться. Его голос ревел над нарастающим рёвом пламени, перекрывая треск горящих досок и шипение испаряющейся влаги:

— Карина! Верёвка! Обвяжи её вокруг верхней перекладины и спустись! Гурий, подсади её! Быстро! Огонь заберёт кислород!

У них минута, может, меньше. Если не выбраться сейчас — они задохнутся раньше, чем сгорят.

Лицо Карины было бледным от дыма — серый пепел уже оседал на щеках, на ресницах, на искусанных губах, — но глаза горели ясной решимостью. Той самой, что не знает компромиссов.

Или сейчас — или никогда.

Или они все — или никто.

Гурий, не раздумывая ни секунды, подставил сцепленные ладони под её ступни — крепко, надёжно, как опора, которая не подведёт, — и крикнул, с силой подбросил её вверх, к верхней перекладине, в тот самый миг, когда пламя уже лизало низ их клетки.

Жар опалил его лицо, но он даже не моргнул.

— Доверяй верёвке, не смотри на огонь, смотри на нас! — Его голос прозвучал хрипло, но властно, перекрывая треск горящего дерева и шипение пламени.

Они были здесь.

Она была не одна в этом аду.

Дым заволакивал всё. Он был повсюду — густой, едкий, чёрный, — забирался в лёгкие, выжигал глаза, превращал подвал в размытое марево, где тени плясали в оранжевых отсветах.

Его руки, только что подбросившие её, теперь сжимали прутья решётки с такой силой, что костяшки побелели. Морок был её якорем, связью с землёй, маяком в этом аду — единственной точкой, на которую можно было ориентироваться, когда всё вокруг превратилось в огненный хаос.

Пак, задыхаясь в дыму и крепко держа решётку камеры, закричал. Голос его сорвался на хрип, но в нём звенела та самая отчаянная вера, что заставляет людей совершать невозможное.

— Давай, сестрёнка! У тебя получится! Мы ждём!

Карина — их билет отсюда.

«Не подведи»

Он поставил на неё всё, что у него есть — а у него было немало долгов.

Питер, прижавшись к прутьям, внимательно наблюдал за Кариной. Его горящие золотом глаза — два расплавленных солнца в клубах дыма — видели её сквозь огонь и пепел, не упуская ни одного движения. Она справится сама — а он нужен будет потом, когда решётка падёт.

Когти тихо скрежетали по металлу, оставляя глубокие борозды, но он сдерживался, чтобы не броситься на помощь.

Ещё рано.

Провидец, закрыв глаза, стоял в своей клетке. Его губы шевелились, но не произносили ни звука — молитва или пророчество, ведомое лишь ему одному. Дым окутывал его фигуру, делая похожей на призрака, но он не двигался.