Смертоносная

Он коллекционировал их, как другие коллекционируют бабочек. Его голос сочился приторным ядом.

— Парнишка–переводчик? Ты сломалась об человеческую жизнь? Связанный с тобой человек? В легенде говорится: «связанный человек пройдёт всегда с тобой любой тропой, как с Марой Морок, они сплетены судьбой. В одной ладони меч, в другой — ладонь», — он выдержал паузу, наслаждаясь эффектом своих слов, и вдруг его лицо осветила догадка — фальшивая, театральная, но от этого не менее опасная. — Или неужели решила, что кровь надо мешать с фейри? Мары никогда никого не полюбят, говорят люди…

Говорят.

Но он видел глаза Мары, и видел, как она смотрела на них.

И это — её погибель.

Карина плюнула ему под ноги.

Слюна упала на каменный пол, и этот звук прозвучал громче, чем любое проклятие.

— Пошёл нахрен, сволочь! Гори в своей тьме, мразь!

Думал, она станет раскрывать перед ним душу? Он думал, достоин знать, что у неё в сердце?

— Чёртова сука! — Лицо демона исказилось.

Маска аристократического превосходства треснула, обнажив что-то примитивное, звериное.

Он сопроводил свои слова увесистой затрещиной — голова Карины дёрнулась в сторону, в ушах зазвенело — и пнул её ногой в чёрном сапоге в ушибленные рёбра.

Удар пришёлся точно туда, где уже был синяк, и боль взорвалась в боку ослепительной вспышкой.

— У вас ровно час.

Час на прощания, на страх, на то, чтобы осознать свою участь — а потом он вернётся.

И начнётся настоящее веселье.

— Что будет через час? — спросила Карина, превозмогая боль.

Голос её был хриплым, но в нём не было мольбы — только требование.

Она имела право знать, за что они умрут.

Спекулиум подошёл к ней — медленно, вальяжно, каждым шагом подчёркивая свою власть.

Чёрные сапоги звонко отбивали ритм по каменному полу.

Он нагнулся над ней так близко, что она почувствовала запах — не серы, не гнили, а чего-то худшего: абсолютной пустоты, отсутствия всего живого. Его дыхание коснулось её лица, холодное и мёртвое, и он выдохнул одно-единственное слово, прежде чем выйти из помещения. Слово это упало между ними, тяжёлое и неотвратимое, как могильная плита.

— Война.

И тишина, наступившая после его ухода, была страшнее любых угроз.

Потому что в этой тишине каждый из них услышал биение собственного сердца — и понял, что оно может остановиться уже через час.

Как только демон вышел, Питер обратился к ним из своей клетки, смотря на Корнелия, затем на Карину.

Некогда оплакивать судьбу и бояться.

У них час.

Он не потратит ни минуты на то, чтобы дрожать.

— Он пытается нас расколоть, заставить нас сомневаться друг в друге. Но у нас есть час. И у нас есть связь. Гурий, Карина, ваши нити могут быть ключом. Вы можете чувствовать друг друга. Может, вы сможете синхронизировать вашу магию? Найти слабое место в этих решётках или в заклинаниях, которые их удерживают? — Его голос был быстрый и стратегический, в нём не осталось ни следа прежней ярости — только холодный, расчётливый ум хищника, просчитывающего пути к добыче.

«Думай, анализируй, не поддавайся эмоциям»

Эмоции убивают быстрее когтей.

Её взгляд встретился с Мороком.

На мгновение в ней вспыхнуло что-то острое — не страх, а понимание и решимость, та самая, что рождается не в голове, а где-то глубже, в том месте, где живут инстинкты.

Питер прав.

Их двое. И они — не просто двое пленников, а Мара и Морок, связанные такой силой, которую этому демону не понять.

Пак, встретив взгляд Карины, медленно кивнул, становясь серьёзным, почти суровым, утратив привычную шутовскую маску:

— Он хочет войны? — спросил он тихо, но с твёрдой сталью в голосе. Трещина на его разбитой губе придавала лицу выражение мрачной решимости — словно сама боль напоминала ему, что ставки высоки как никогда. — Что ж, он её получит, — Пак повернулся к Питеру. — Альфа, ты прав. Связь — их преимущество, — он посмотрел на них с Мороком, и в его зелёных глазах читалось что-то похожее на надежду — ту самую, которую он так долго прятал под маской циника. — Вы чувствуете друг друга даже на расстоянии, используйте это, найдите его слабое место. А мы, — он обвёл взглядом остальных, задерживаясь на каждом: на бледном Тони, на израненном, но несломленном Корнелии, на напряжённом, как сжатая пружина, Питере, — будем ждать сигнала и готовиться к прорыву.

Каждый из них — часть механизма.

Если одно колесо закрутится — закрутятся все.

Питер, прижавшись к решётке, напряжённо слушал. Его когти тихо скрежетали по металлу — нервический жест, который он не мог контролировать, — но он сдерживался, заставляя себя дышать ровно и думать ясно:

— У нас час. Времени хватит на план, но действовать нужно быстро. Если он начнёт ритуал, пока мы в клетках… — Питер не договорил.

Но все поняли, что будет дальше.

Ритуал обратит их в пепел или в нечто худшее — в рабов, в пустые оболочки, в топливо для его восхождения.

Они не могли этого допустить, не должны.

Тони закрыл глаза и что-то прошептал — слова были слишком тихими, чтобы разобрать, но в них слышался ритм, похожий на молитву или заклинание. Его лицо было бледным, почти бескровным, но спокойным — странное, неестественное спокойствие человека, который привык видеть грядущие ужасы и не отводить взгляда. Он словно прислушивался к чему-то недоступному другим — к нитям вероятностей, к шёпоту ещё не случившихся событий.

— Я попробую заглянуть вперёд, увидеть слабость демона. Но это опасно. Он может почувствовать. — Тони открыл глаза, и в них мелькнула тень — то ли страха, то ли предвидения.

Если Спекулиум засечёт его — ударит. И удар будет такой силы, что он может не вернуться.

Но если он не попробует — они все умрут.

Выбор очевиден.

Корни, всё ещё бледный, с трудом поднял голову. Каждое движение давалось ему с усилием — мышцы шеи дрожали от напряжения, но он заставил себя выпрямиться.

Не сейчас.

Расклеется потом, если выживет.Он прошептал, перевёл дыхание, собираясь с силами, и в его голосе зазвучала та самая спокойная рассудительность, которая не раз спасала их в безвыходных ситуациях: