Смертоносная

Он не бог, даже не хороший демон, а актёр на пустой сцене, играющий перед публикой, которой на него плевать.

Гурий молчал, крепко сжимая лодыжку Карины. Его пальцы были холодными, но прикосновение — бережным, почти невесомым «я здесь, рядом».

Чтобы ни случилось — она была не одна.

Его взгляд был устремлён на демона, и в нём читалась угроза — не горячая, не импульсивная, а холодная, как вода на дне глубокого колодца, такая, что не закипает, но способна утопить.

Когда разговор затих, он нарушил молчание. Его голос звучал тяжело, как звук открывающейся могилы — глухо, протяжно, с отзвуком чего-то древнего и неумолимого.

— Ты говоришь о богах, но забываешь о тех, кто им служит, — произнёс он. — Мары и Мороки — не боги. Мы — их тени. Мы здесь, чтобы напомнить тебе: даже боги могут быть жестокими.

И жестокость эта — ничто по сравнению с тем, что они сделают с ним. Потому что им нечего терять, а ему — есть.

Голос Энтони, тихий и жёсткий, как лезвие, разрезал тишину из его клетки. Он не кричал — знал, что крик лишь распыляет силу слов. Вместо этого Тони сделал паузу, давая тишине настояться, стать густой и вязкой, а затем позволил словам просочиться в сознание демона, словно яд — в воду.

— Он боится, — он медленно поднялся, цепляясь за прутья, его ноги дрожали от слабости, но голос был твёрд. Провидец смотрел прямо на Спекулиума сквозь решётку, и в его глазах читалось то, чего демон не ожидал увидеть — не страх, не ненависть, а нечто гораздо более опасное: понимание. — Бог? Ты дрожишь от того, что смертный, Морок, Мара, оборотень и провидец за решёткой могут сделать с твоим хрупким планом. Ты строишь трон из костей в подвале, потому что наверху тебя раздавят солнечные лучи и взгляды настоящих божеств. Ты не князь тьмы, а крыса в канализации, которая возомнила себя королём отбросов. И мы здесь, чтобы прочистить трубы.

Да, он видел его насквозь.

Его аура вибрировала — он был напуган сильнее, чем они.

Пак, услышав слова Тони, одобрительно кивнул. А парень-то умеет говорить. Жаль, что он не слышал его раньше — они могли бы составить отличный дуэт.

— Слышишь, Спекулиум? Даже твои пленники не боятся тебя, — сказал он, вставая и подходя к решётке. Его улыбка стала шире, обнажив острые зубы — нечеловеческие, чуть заострённые, напоминающие о том, что в его жилах течёт кровь фейри. — А знаешь, почему? Потому что настоящий страх не нуждается в демонстрации силы. Он просто есть. А ты — фальшивка, громкая, пустая, жалкая.

Демон трещал, как дешёвая петарда.

Но когда дело дойдёт до взрыва — останется только дым и конфуз.

Спекулиум медленно повернулся к клетке Тони.

Лицо демона, прежде надменное, исказилось холодной яростью — той, что не кипит, а замораживает. Желваки заходили под кожей, ноздри раздулись, а в уголке рта забилась жилка.

Они все смели… Ничего — скоро их смех захлебнётся кровью.

Воздух в подвале становился гуще, тяжелее, и от стен начал сочиться иней — сперва тонкой паутиной, потом толстой коркой, хрустящей под ногами. Дыхание каждого узника вырывалось облачками пара.

Голос демона был больше не игрив, в нём был свист ледяного ветра из самых глубин — оттуда, где нет ни света, ни надежды, ни конца.

— Ты осмелился… — он выдержал паузу, и в этой паузе был слышен только скрип инея. — Я вырву твой язык и заставлю тебя съесть его, прежде чем твоя душа начнёт гореть. Ты ничтожен.

Он — пыль, ничто. Даже не заслуживал быстрой смерти.

Морок застыл, словно каменное изваяние, готовое в любой момент ожить. Его поза была обманчиво расслабленной, но каждый мускул в теле звенел от напряжения. Его низкий, вибрирующий голос — почти шёпот, почти дыхание — прозвучал так, что его услышали все в помещении.

Даже иней на стенах, казалось, прислушался.

— Крыса. Неплохое сравнение. А крыс, знаешь, травят или загоняют в угол. И тогда они проявляют свою сущность, — он слегка повернул голову в сторону демона; движение было плавным, почти ленивым, но в нём читалась скрытая угроза, как у змеи перед броском. — Интересно, что проявишь ты, Спекулиум?

Страх? Ярость? Безумие?

«Давай, покажи нам своё истинное лицо — то, что прячется под маской величия»

Питер, прислонившись к стене своей камеры, усмехнулся. Кровь на его лице уже засохла тёмной коркой, но глаза горели прежним огнём — тем самым, что не гаснет даже в самые тёмные часы.

— Он прав, — сказал Питер. Он говорил без вызова, без бравады — просто, как о чём-то очевидном. — Ты можешь запереть нас, пытать, даже убить, но никогда не заставишь нас бояться. Страх рождается из уважения. А ты не заслуживаешь ни того, ни другого.

Он не получит их страх, а получит только презрение — даже, если они будут умирать, будут смотреть на него с презрением.

И это — единственное, что у него не отнять.

Корнелий, сидевший на полу и потирающий ушибленное плечо, тихо добавил. Его голос был усталым, но каждое слово падало в тишину, словно камень в стоячую воду.

— И ещё, Спекулиум. Ты хочешь быть богом? Но боги не опускаются до проверки своих тюрем. У них есть слуги. А ты пришёл сам — значит, не просто боишься, а отчаянно боишься. И это делает тебя слабым.

Сильным не нужны подтверждения силы. Сильные просто есть.

А он пришёл лично, чтобы убедиться, что они всё ещё в клетках — и это его приговор.

Боль покинула Карину — не ушла совсем, но отступила, спряталась в дальний угол сознания, вытесненная чем-то более важным.

Некогда болеть и жалеть себя.

Корни нужна помощь.

Она подбежала к Корнелию, опустилась на колени, приподнимая его за плечи. Её ладони чувствовали, как напряжены его мышцы, как он старается не показать слабость, но позволяет ей помочь — и в этом было больше доверия, чем в любых словах.

— Я дам вам немного времени, — произнёс Спекулиум, и в его голосе снова зазвучала прежняя, почти игривая интонация, но теперь она казалась зловещей, как детская песенка, которую напевает убийца. — Оборотень, ты сможешь хорошенько пообедать, — он кивнул в сторону ослабевшего парня, и в этом кивке было что-то мерзкое, намёк, понятный только ему одному. — Или, Мара Карина, — теперь он обратился к ней, и его багровые глаза вспыхнули любопытством, — ты можешь высказать свои чувства и желания, которые ты так долго скрываешь к своему любимому. Между нами, «девочками»: кто из них тебе дороже? Оборотень? Как в легенде — «когда появляется Мара, верный волк тотчас заскулит вслед».

«Давай, девочка, раскройся, покажи мне свои слабости»