Смертоносная

— Всё в порядке. Я бы не стал ждать, пока твой парень уедет за провизией, чтобы ты прошла по коридору в ванную и вошла в душевую. Я не последовал бы за тобой, не выключил свет, чтобы напугать тебя и заставить охнуть от неожиданности — я бы пошёл, выключил свет и сделал это.

Он не имел ни малейшего представления, о чём она думала, и даже не подозревал, насколько ей нравилось всё, что он делал без единого прикосновения — лишь взгляд, жадно скользящий по её телу.

Эта неизвестность сводила его с ума, он наслаждался этим.

— Мне бы не понравилось, как я напугал тебя, заставил закричать. Я бы зашёл за тобой в душевую, схватил тебя и почувствовал, как ты рассыпалась бы на миллион осколков в моих руках. Тёмная ванная, колышущаяся душевая занавеска, пар…

Пар. Темнота.

Они.

Миллион осколков.

Дверь исповедальной кабинки беззвучно скользнула, отсекая внешний мир, словно ватой заглушая звуки.

Морок возник перед Кариной, притягивая её в свои объятия, и впился поцелуем. Она вздрогнула от внезапности, его тонкий металлический крест холодил кожу на шее. У его губ ощущался приятный, неожиданно знакомый вкус. Он целовал её, мягко подталкивая к деревянному сидению, в тени, пока спина Карины не уткнулась в стенку. Его руки, очертив её волосы, мягко сжали их. Поцелуй ещё покалывал на губах, когда он резко сжал её лицо пальцами, с наслаждением смакуя этот сокровенный миг.

«Здесь ты — настоящая», — прошептал Гурий, отстраняясь. В Карине горел безумный, почти болезненный огонь. Его рука всё ещё лежала на её талии, словно якорь. Морок провёл большим пальцем по её нижней губе, стирая следы поцелуя.

— Это, правда, ты. — Голос его звучал низко, с хрипотцой. — Живая. Не сон и не иллюзия, которую подкинул какой-нибудь мелкий бес.

Еле тёплая. Его.

Пальцы вжались в её грудь сквозь ткань.

Гурий замер на долю секунды. Этого мгновения хватило, чтобы Карина почувствовала его проснувшееся, возросшее возбуждение. Затем его руки нежно обвились вокруг её талии, притягивая всё ближе.

Морок ответил на её поцелуй с неожиданной, сдержанной интенсивностью. Не требовательно, но с глубокой, почти благоговейной твёрдостью. Его пальцы скользнули по её спине, зарываясь в мягкие волосы на затылке.

Он ждал страстные тридцать лет.

Неужели ещё одно мгновение казалось непозволительной роскошью?

Мир вокруг на секунду замер, топясь в звенящей тишине.

«Боже, что они творили?»

Мелькнула паническая мысль.

Но тела уже не слушались. Сначала это были лишь робкие, почти невесомые касания губ — проба, безмолвный вопрос. А затем, поддавшись слепому, всепоглощающему порыву, который оказался сильнее всякого стыда, они буквально вцепились друг в друга.

По её спине прошла волна — острая, как электрический разряд, — но тут же сменилась разливающимся теплом, вязким и сладким. Она не смогла остановиться, да и, положа руку на сердце, просто не хотела.

«Пусть весь мир подождёт»

Решила Карина, отключая остатки разума.

Мир. Демон. Пак. Всё подождёт.

Сейчас — только он.

Гурий впился в её губы с жадностью голодающего, ощущая, как жар внизу живота разгорается почти невыносимой страстью, требующей большего. Не разрывая поцелуя, Карина запустила пальцы в его волосы, потянула за пряди, сжимая их в кулаке, словно боялась, что он исчезнет, растворится в этом дурмане.

«Не исчезай»

Не сейчас, никогда.

С изумленным хрипом Морок оказался прижатым к сиденью, когда она оказалась сверху на нём. Его руки мгновенно сомкнулись на её бедрах. Глаза, тёмные и полные одобрения, смотрели на Карину снизу вверх.

— Нравится быть сверху, да? Что ж, правь, королева, но помни, чья власть на самом деле, — хрипло выдохнул он, ухмыляясь, слегка приподнял бедра, входя в неё глубже.

Она правила. Но он держал. Глубокий, сдавленный и протяжный стон вырвался из её груди, когда она начала двигаться на нём. Его руки скользнули по её бёдрам к груди, сжимая её.

— Да, вот так. Сожми меня, скачи на мне. Ты выглядишь божественно.

Его Мара.

Её взгляд был прикован к его лицу, завороженный. Резкий шлепок по её ягодицам, за которым последовал его низкий, дикий смех. Гурий руками вцепился в её бедра, помогая ей двигаться, направляя её вниз с силой, граничащей с жестокостью.

— Произнеси моё имя. Меня седлает сама Мара. Я кончу, наполню тебя до краёв, — взревел он.

Его имя.

«Скажи его!»

— Гурий!

Их ритм становился яростным и неистовым.

Карина пылала первобытным огнем.

Её собственный крик слился с его беззвучным стоном, когда он кончил глубоко внутри неё.

Волны тёплых спазмов, казалось, вытягивали из неё всю душу. Дыхание Карины было горячим и прерывистым.

Гурий прижал Карину к себе, словно боясь, что она может растаять, но вместе с тем, не разрывая их вновь обретённой близости. Его лицо утонуло в изгибе её шеи, а дыхание дрожало на её коже.

— Боже, Карина, — прошептал он, и в этом шепоте звучала вековая тоска и новообретенное счастье, — если мне и суждено умереть, то только так.

Его слова, вырвавшиеся из глубины души, легли на её дрожащие губы, словно отзвук тайной молитвы. Когда, наконец, их губы расстались, его голос, хриплый и едва слышный, прозвучал как набатный колокол:

— Карина, — Морок провел большим пальцем по её щеке, словно стирая последние остатки сомнений, — мы в церкви.

Церковь. Исповедальня. Отголосок греха и нежности.

Они только что… здесь.

Карина перевела дыхание, и лёгкая, озорная улыбка коснулась её губ.

— И мне теперь сказать «чёрт возьми, аминь»? — прошептала она, чувствуя, как внутри неё плещется дикая, неприкаянная радость.

Она согрешила, и ей совсем не было жаль.

Гурий фыркнул. Этот звук был сплавом смеха и попытки вернуть себе самообладание. Он не ослабил хватку, но она стала мягче, почти невесомой, словно прикосновение ветра.

— Не искушай судьбу, — сказал он, медленно отстраняясь, давая ей пространство, чтобы собраться с мыслями и вновь одеться, но его взгляд, словно прикованный цепью, остался на её губах. — Пак может появиться в любую секунду. И, поверь, его реакция на наш импровизированный «ритуал» вряд ли будет благословением.

Пак бы оценил.

Но не сейчас.

Карина коснулась его груди, где под тонкой тканью мерно билось сердце.

Улыбка вновь расцвела на её лице.

— Наши сердца бьются одинаково. Это так и должно быть? — Её взгляд смягчился, стал почти задумчивым, как гладь озера в безветренный день.