Смертоносная

— Я могу обрывать нити, как любая Мара до меня, и вижу ауры. Это как ореол вокруг человека или не совсем человека. Месяца два назад от меня сбежал демон.

Ауры. Нити.

Её сила росла.

Гурий поднял бровь, явно заинтригованный.

— Видеть ауры — это редкий дар даже среди Мар, — сказал он. — А демон, который сбежал… Ты можешь описать его ауру? Какого цвета она была? Или она пахла?

Аура. Запах.

Он должен знать.

— Воняло жутко мертвечиной на всё кафе. И аура была мутная, красная, — лицо Карины помрачнело.

Красный. Мутный. Смерть.

Гурий сжал рукоять меча.

— Красная, мутная аура с запахом мертвечины. Это был не низший демон, возможно, посланник или разведчик Верховного. Он сбежал, когда увидел тебя или когда понял, кто ты?

Он знал или почувствовал.

— Мы с подругой сидели в кафе. Он взглянул на меня так, будто у меня выросли сиськи на голове. Я встала, и он сразу удрал. Я выскочила за ним, но его и след простыл.

Трус.

Морок коротко, сухо рассмеялся, без веселья, но с признанием.

— Он узнал тебя или почувствовал, — он посмотрел на неё. — Твоя аура, вероятно, его предупредила. Мары для демонов низшего порядка — как открытый огонь. Они его боятся, и правильно делают.

Карина протянула руку к нему.

— Обещаю не бросаться на передовую, обещаю не умирать, хочу пожить подольше. А то любовь всей твоей жизни мне надерёт задницу.

Любовь всей его жизни… та, о ком он говорил.

У того задрожали губы, он внезапно рассмеялся на всю кабинку и вытер слезу.

— Ты про меч? Ревность к мечу — это клиника, маленькая Мара.

Она подумала — женщина?

— Что? В смысле… — она удивлённо посмотрела на него. — Ты же сказал «Кадэр».

Гурий всё ещё улыбался, но напряжённость исчезла. Он покачал головой.

— Кадэр — это не женщина, а мой меч. Моя любовь к стали длится дольше, чем большинство браков. А ты думала, я говорил о ком-то другом?

Кадэр. Его клинок, единственная любовь.

— «Кадэр»… могущественный. Ты серьёзно? Ты про меч? — Её глаза заблестели в темноте от признания.

Меч. Не женщина!

Морок кивнул.

— Серьёзно. Он старше меня и помнит имена всех, кого убил. Мы с ним понимаем друг друга.

Его партнёр — сталь.

Карина показала свой меч в ножнах.

— «Закат». Так он называется. Наш провидец говорит, что такие мечи ковали специально для Мар и Мороков. И никто другой их не возьмёт.

«Закат» — её клинок и душа.

Гурий наклонился, внимательно изучая её меч.

— «Закат», — произнёс он, прочитав. — Подходящее имя для оружия, которое обрывает нити, — он посмотрел на неё. — Ваш провидец прав. Такие клинки чувствуют кровь и никогда не предадут своего хозяина, — добавил Морок с паузой. — Покажи его мне полностью, когда мы будем в безопасном месте, — он хотел увидеть его.

Как она увидела его клинок.

Карина юркнула в тесную, сумрачную кабинку, задернув за собой тяжелую штору. Её окутал густой аромат старой древесины, но сквозь него пробивался еще какой-то слабый, едва уловимый запах, напоминавший о полевых травах, влажном ветре и прохладной воде. Пахло лесом, пробуждая забытые воспоминания. Усевшись на жёсткий деревянный стул, Карина взглянула на затянутую тёмно-плетёной ширмой нишу напротив. Она знала, что за этой преградой никого нет.

Священники давно вернулись к своим будничным делам.

Внезапно ширма отъехала в сторону.

— Знаешь, я никогда не исповедовался, — произнёс он неожиданно тихим, почти шепчущим голосом.

Исповедь.

С ним?

Но он — Морок. Его грехи не для церкви.

— Разве ты не католик? — спросила она, пытаясь унять дрожь.

— Нет. Я атеист. А ты православная?

Но он был здесь, с ней.

— А я атеистка-агностик, — усмехнулась Карина, ощущая, как её собственная территория вторглась в его владения. — Тогда что ты делаешь здесь? И почему зашёл в исповедальную кабинку? Когда ты в последний раз исповедовался, Гурий?

Зачем они здесь?

— Не хотелось бы тебя огорчать, Карина, но мне туда путь заказан. Никакое спасение мне не светит. Только если ты не захочешь пойти туда вместе со мной, — добавил Гурий, его взгляд скользнул по её лицу. — Может, очистишься от своих собственных грехов?

В ад или в рай — но вместе.

— Ты забыл, что я не католичка? И не знаю, что для этого вообще нужно делать.

Она не знала правил, но знала, что хочет быть здесь, сейчас, с ним.

— Ну. Для начала заходишь в кабинку и садишься. — В его тоне вдруг промелькнуло озорство, словно игра. — Затем крестишься и говоришь: «Простите, Святой Отец, ибо я согрешила».

Он бережно поднял её правую руку и, приложив кончики пальцев к её лбу, заставил себя перекреститься. Их губы разделяли каких-то пара сантиметров.

Слишком близко.

Но она не отстранится. Собравшись с духом, чтобы сказать внятно, Карина смогла лишь прошептать:

— Простите, Святой Отец, ибо я согрешила.

— Это моя первая исповедь, — подсказал он, намекая на то, что должно следовать дальше.

— Это моя первая исповедь.

Гурий чуть слышно прошептал:

— Господи… Потом священник скажет: «В каких грехах ты желаешь покаяться?» Так в каких?

Она закусила губу и тихо сказала:

— Не знаю, получится ли у меня. Я очень нервничаю, — глубоко вздохнув, начала Карина.

— Расслабься, дитя моё. Теперь ты в руках Господа. И в моих.

— Год назад одна из моих подруг была с парнем в домашнем медиа-зале. Было уже поздно, и мы все напились. Атмосфера накалялась. Она начала целовать и трогать его — для меня это было привычно. Но парень всё время бросал взгляды в мою сторону, словно ожидая, что я присоединюсь. Она же, оседлав его, не отводила от меня глаз, двигаясь на нём. Парень смотрел именно на меня. Она управляла им, но до экстаза довела его я.

Это был её грех — она контролировала его без прикосновений.

Морок заметил, как её грудь начала учащённо подниматься, дыхание стало прерывистым, на шее выступил едва заметный пот, а в глазах мелькала нервозность. Он не знал, что она сделает в следующую секунду — нравится ли ей это, или она может в любой момент набросится на него.

— Аморально, согласись? Отвратительно, грязно и пошло, — сказала Карина, боясь говорить открыто, не используя ни рук, ни рта, но одновременно испытывая восторг от происходящего. Она помнила всё.