Смертоносная

Питер зарычал, и звук наполнил комнату первобытной угрозой.

— Ты использовал нас, — сказал он. — Как приманку, чтобы привести Пака к ней.

Он играл с ними.

— Нет! — Энтони встал, опираясь на спинку кресла. Его ноги дрожали, но он держался. — Я пытаюсь её спасти. Если Пак найдёт её первым, использует её как инструмент. Но если мы найдём его первыми, сможем заставить помочь. Он знает о демонах больше всех, понимает, как они думают, и, возможно, знает, где демон.

Пак не враг. Он — возможность опасная, но единственная.

Тони посмотрел на Карину с искренностью, в провидце читалось отчаяние.

— Я не враг, Карина. Мой шанс — странный, циничный и колдовской. Выбор за тобой. Бежать и надеяться, что демон и Пак не найдут. Или пойти со мной к нему. Играть в опасную игру с существом старше твоей смерти и хитрее демона.

Всегда выбор.

Он давал его ей.

Музыка на заднем плане продолжала звучать, её завораживающие ноты подчёркивали важность момента. Та самая песня говорила о дверях, о ключах, о возвращении.

Морок посмотрел на Карину, готовый пойти за ней куда угодно, даже к фейри.

— А что он попросит за помощь? Вряд ли поход в «Макдональдс» или бутылку виски. — Тело Карины напряглось, но внутри она оставалась спокойной.

Пак. Хоб-гоблин. Его цена будет высокой.

Провидец издал краткий, сухой звук, похожий на смех, но без веселья.

— Пак? — он покачал головой. — Он не пьёт виски и не интересуется едой. — Его взгляд стал серьёзным, почти сочувствующим. — Пак собирает впечатления, ощущения, которые могут чувствовать только другие. Радость первого поцелуя, боль предательства, вкус страха перед смертью, — Энтони сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе. — А ты уникальна, Карина. Ты умерла и вернулась, чуешь нити жизни и смерти. Твоя брешь — это вакуум, который жаждет заполнения. Для него ты — коллекция редкостей.

Коллекция. Не человек, не Мара. Экспонат.

Питер зарычал, и звук перешёл в низкий, непрерывный гул. Его когти вонзились в ладони. В оборотне читалась внутренняя борьба.

— Он к ней не прикоснётся, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Я разорву его на куски, прежде чем Пак сделает шаг.

Пусть он только попробует.

Тони вздохнул.

— Он не станет ей вредить, а захочет изучать, понять, возможно, даже помочь, если это откроет ему что-то новое, — он посмотрел на Карину. — Его цена, вероятно, будет временем. День, неделя. Позволить ему наблюдать, задавать вопросы, касаться твоих нитей с твоего разрешения. Это интимный и интенсивный опыт. И он может быть опасен не физически, а психологически.

Её воспоминания, чувства.

Пак захочет их на время.

Провидец отвёл взгляд.

— Или он может попросить что-то связанное с твоими исследованиями. Доступ к источникам, языку Брана, заметкам. Знание для него — это тоже валюта.

Знание. Язык Брана.

Это он мог отдать.

Питер внимательно посмотрел на неё, хотел защитить её от хищной натуры хоб-гоблина, от вторжения в сущность, но он также понимал, что Пак мог быть их единственной надеждой:

— Твой выбор, Карина, — тихо сказал Питер, его рука сжала её. — Мы можем уйти прямо сейчас, найти другой путь или пойти к этому фейри. Но если мы решимся, устанавливаем мои правила. И если Пак нарушит хоть одно… — он не закончил фразу.

В этом не было необходимости.

Тиканье часов, завывающая мелодия.

Напряжённые взгляды — всё это ждало решения Карины.

— В каком смысле «провести время»? Что за бред? — прорычал Морок.

Время с ней.

Он не отдаст её.

Энтони вздохнул, потирая переносицу, казалось, пытался собрать терпение, чтобы объяснить очевидное существу из другого времени.

— Не в том смысле, — устало произнёс он. — Не в романтическом или физическом. Пак — хоб-гоблин, живущий уже несколько столетий. Обычные чувства для него утратили яркость, стали серыми. Он ищет интенсивность. Чистые, нефильтрованные эмоции, — Тони посмотрел на Карину, пытаясь найти нужные слова. — Представь, что ты снова чувствуешь боль от копья в груди, но без самой раны. Или радость от первого вдоха после того, как тебя вытащили из гроба. Или пустоту своей утраты, когда она впервые открылась, — он покачал головой. — Для него ты — ходячая галерея самых редких эмоций. Пак захочет ощутить их через тебя. Через твои воспоминания, через твою душу. Это будет похоже на очень глубокое, очень интимное интервью, где вопросы задаются не словами, а прямым контактом с твоим внутренним миром.

Он не тронет её, но тронет душу.

Но надолго ли?

Питер зарычал, его рука сжала руку Карины так сильно, что кости захрустели.

— Никаких контактов с душой, — отрезал он ледяным голосом. — Никаких воспоминаний о боли. Он может задавать вопросы устно. И получать ответы устно. И это всё.

Душа — только их.

Он не отдаст её никакому хоб-гоблину.

Провидец внимательно посмотрел на Питера.

— Пак согласится на такие условия, только если то, что ты предлагаешь, действительно ценно. А что ты можешь предложить, кроме самого опыта, Альфа? — он перевёл взгляд на Карину. — Твои исследования, твой доступ к языку Брана. Возможно, обещание поделиться чем-то, что ты откроешь с его помощью.

Знание. Язык. Ключи. Это может сработать.

Энтони пожал плечами.

— Но да, «провести время» — это значит оказаться в его присутствии, Морок. В его доме. Позволить ему наблюдать за тобой, за твоими реакциями. Это утомительно. Как быть под микроскопом самого проницательного и голодного учёного в мире.

Микроскоп.

Морок — препарат.

Пак — исследователь.

Тони сделал паузу, давая им представить это:

— Так что подумайте. Потому что если мы пойдём к нему, пути назад не будет. Он запомнит нас, и ему всегда будет мало.

— Насколько он агрессивен или не в себе? — наконец Карина встряла в разговор.

В ней были понимание и лёгкое сомнение. Она должна знать, прежде чем решить.

Провидец издал короткий резкий звук, похожий на смешок, но без капли веселья.

— Пак? Агрессивен? — он покачал головой. — Нет, не в обычном смысле. Он не набросится на тебя с мечом из-за отказа. Пак утончённый и опасен своей изысканностью, — Энтони задумался, глядя в пространство. — Он может провести целый день, беседуя о поэзии и истории, угощая тебя чаем, который ты никогда не пробовала, а потом внезапно задать вопрос, который пронзит тебя, как лезвие. Вопрос о том, чего ты даже себе не признаёшь.

Чай. Поэзия. И лезвие под рёбра — словами.