Смертоносная

— Постойте. Очень даже требуется, ведь я всерьёз опасаюсь за целостность носов этих мальчиков. Меня кто-то должен остановить.

«Мальчики» заскрежетали зубами, но промолчали.

Уверенный, стальной взгляд спасителя успокаивал даже самые горячие головы.

Подхватив её под талию, брюнет повёл к железнодорожной станции:

— Вынужден составить вам компанию. Вы их здорово разозлили.

— Кто эти псих?

Её спутник взглянул на часы:

— Точно, говорят, благими намерениями дорога в ад вымощена. Всё началось лет пять назад, когда в одной из местных школ возникло молодёжное движение за здоровое общество. Его активисты боролись со сквернословием, курением и прочими пороками, присущими некоторой части подростков. Родители и учителя были довольны. Вскоре движение распалось, но некоторые особенно увлеченные энтузиасты продолжили борьбу в весьма своеобразной форме. Так и появилась в наших краях группировка, насаждающая хулиганскими методами благопристойность и добропорядочность. Парадокс.

Со своим ростом, едва достигавшим его плеча, она казалась миниатюрной рядом с ним.

Он же был воплощением силы и притягательности: высокий, мускулистый, с манящими орехово-зелёными глазами, обрамлёнными лёгкой щетиной, придававшей ему брутальности. Его образ дополняла простая, но стильная повседневная одежда — классические джинсы, рубашка-хенли нейтрального оттенка, чёрная кожаная куртка и грубоватые ботинки, подчёркивающие его уверенность.

— Мара Карина, это же вы? Лицо с фото совпадает.

Карина не вздрогнула — давно отучила себя от этого рефлекса, — но пальцы сами собой скользнули к поясу, где под плащом покоился меч.

Она подняла взгляд — снизу вверх, с высоты своего роста, — и убрала непослушные серебряные локоны за спину, на алый плащ, который уже стал чем-то вроде её визитной карточки в этом странном веке. Перед ней стоял мужчина, которого она никогда не встречала, но сразу узнала по описанию Дмитрия: собранный, опасный, с тем неуловимым ощущением силы, что чувствуется кожей, а не глазами.

Уголок её рта непроизвольно дёрнулся — то ли усмешка, то ли старая привычка воина оценивать противника:

— Да. Это я. Вы просили вам помочь с тем, что кто-то вне вашей юрисдикции бегает по городу.

В его глазах мелькнул жёлтый отблеск — всего на миг, просто игра света, просто отсвет уличного фонаря.

Но она заметила.

Волк. Альфа.

Дмитрий предупреждал.

Вежлив, пока полезен. Опасен, если перейдёшь дорогу.

— Ну что ж. Я Дерек Хейл, — он бросил острый взгляд в сторону переулка, где только что скрылись какие-то тени — кажется, те самые «санитары морали», о которых её предупреждали. — Твоё дело вызывает у меня определённый интерес, — тот говорил с паузами.

Так говорят люди, привыкшие взвешивать каждое слово. Или хищники, принюхивающиеся к незнакомому запаху.

— Эти «санитары морали» всё чаще нарушают границы Альфа-территории. Их фанатизм пахнет не просто человеческим заблуждением, — Дерек намеренно замедлил шаг, анализируя периметр: крыши, окна, тёмные арки. Затем повернулся к ней, скрестив руки на груди — классическая закрытая поза, но с таким разворотом плеч, будто в любой момент готов к броску. — Ты сказала, что тебя прислали помочь с «тем, кто бегает». Значит, ты знаешь, что это не человек. И знаешь, что в этом городе есть юрисдикция, которая выше человеческой, — он сделал паузу, и взгляд его стал острее бритвы. — Кто твой информатор, Мара?

Мара.

Он называл её Марой.

Так здесь зовут охотников на нежить?

Не Кариной, не девочкой из XIX века, не потерянной княжной.

Для него она просто функция, инструмент.

Что ж, это честно.

Карина выдержала его взгляд, не дрогнув:

— Мой информатор — Дмитрий Резников, мистер Хейл, — и, не давая ему времени на комментарий, она добавила с той лёгкой, светской интонацией, что так бесила некоторых в этом веке. — Может, обсудим, зачем вы меня вызвали сюда? Может, есть кафе какое-нибудь? Я бы выпила чай, — Карина прищурилась — не агрессивно, а с холодным, оценивающим любопытством.

Мгновенно напрягаясь, Дерек хмыкнул.

В этом хмыканье было лёгкое презрение — не к ней, скорее к названному имени, — смешанное с неохотным уважением к её самообладанию:

— Резников…наивный из пакта охотников, — он покачал головой, словно ему доложили о чьей-то глупой выходке. — Он не должен был втягивать посторонних.

Посторонних.

Она для него — посторонняя, чужак, не из стаи.

— Но если ты уже здесь, ладно, — продолжил Дерек, смиряясь с неизбежным, кивком указал на узкую улочку впереди и снизил голос — так, чтобы слышала только она. — Можно в кафе «Обелиск». Никто из этой компании туда не сунется, да и их кофе не так ужасен. Только помни: здесь тени длиннее, чем, кажется.

Он говорил это как человек, который провёл в этих тенях всю жизнь.

Они двинулись по улочке — мостовая под ногами была мокрой от недавнего дождя, в лужах отражались гирлянды.

Карина замедлила шаг, подняв глаза к крышам, и на мгновение смягчилась — та редкая перемена, что случалась с ней только в моменты неожиданного покоя:

— А у вас так же наряжают город на Рождество. Заметила огоньки ещё, когда подъезжала. Зимой здесь красиво.

Дерек коротко кивнул — и вдруг отвёл взгляд, словно её слова задели что-то, о чём он предпочёл бы не вспоминать.

Они остановились у невзрачной двери с вывеской «Обелиск».

Металлическая табличка, приглушённый свет из окон, никакой праздничной мишуры. Убежище, а не кафе.

— Хм. Лора, моя сестра…она всегда любила этот праздник, — голос его стал сдержанным и жёстким — как дверь, захлопнутая перед носом незваного гостя.

Лора — была его сестра, теперь — боль.

Она знала этот тон, сама так говорила об отце.

— Но сейчас не время для сантиментов, — отрезал Дерек. — Твоё «призвание» может привлечь к нам не только этих самозваных моралистов. Пойдём, — он взялся за ручку двери, но прежде чем открыть, обернулся и добавил — уже тише, жёстче, с той интонацией приказа, что не терпит возражений. — И расскажи всё, что знаешь о том, кто или что здесь охотится.

Дверь отворилась, и изнутри пахнуло теплом, кофе и чем-то ещё — едва уловимым, как старая магия, застоявшаяся в углах.

Карина шагнула через порог, бросив последний взгляд на гирлянды, мерцающие в зимней темноте.

Рождество. Охотники. Мёртвые, которые не хотят лежать смирно.

Этот век ничем не лучше её — только декорации другие.