Смертоносная

Поцелуй был грубым и требовательным, но в нём таилась внезапная, почти испуганная уязвимость.

Питер снял с её волос повязку, отрываясь на полсантиметра, замер, словно боясь нарушить хрупкое равновесие, волосы Карины рассыпались по шее, её голос срывался на хрип, наполненный неожиданным признанием.

— Никто не делал этого раньше.

— Завтра начнём войну. А сегодня ты здесь. — Его поцелуй стал глубже, отчаяннее, словно отражая бурю, бушующую внутри.

Глухой стон вырвался из её груди, когда Питер в ответ впустил её в свой рот, словно принимая её целиком. Рука Карины вцепилась в его волосы, а тело прижалось к его так плотно, будто пытаясь стереть все границы между ними, раствориться в другом. Его рука судорожно обвилась вокруг её бёдер, стягивая простыни, обнажая ещё больше кожи, ещё больше уязвимости.

Питер прошептал между поцелуями, каждый звук был на вес золота:

— Только моя.

Её губы опустились на его обнажённую шею, его клыки в ответ осторожно коснулись её кожи, но не кусали, оставляя лишь намёк на нависшую угрозу.

Просто ощущение угрозы и обещания одновременно, как шёпот ветра перед грозой.

Питер прошептал в её кожу:

— Да. Я почувствую каждую дрожь. — Его горячее дыхание обжигало, словно пламя, зажжённое в темноте.

Руки Карины заскользили под его футболкой, прижимая ладонь к горячей плоти его бока, словно пытаясь ощутить биение самой жизни.

— Ты красив. — Её голос был разорванный, наполненный внезапным откровением.

Вздрагивая от её прикосновения, Питер поймал её руку, прижимая ладонь к своему сердцу.

Оно билось с бешеной скоростью, учащённо, словно пытаясь догнать уходящее время, словно признаваясь в той самой любви, которой так боялся.

Питер горько усмехнулся, прерывая поцелуй, и снова припал к её губам с новой яростью, будто пытаясь впитать её слова через кожу. Его пальцы дрожали, когда он порывисто стянул с неё джинсы, а затем замер, отстранившись, чтобы просто смотреть на неё в лунном свете.

— Я красив? — прошептал он, голос его звучал хрипло, почти с отчаянием. — Меня называли чудовищем, осквернённым. А ты ещё прекраснее, чёрт, бесстрашная, безумная идиотка… — он снова прижался к её губам, медленно опускаясь на постель, замирая сверху. Его руки сплетали вокруг них обоих подобие гнезда из простыней. — Ты получишь и любовь, и всё, потому что заслуживаешь. А сейчас…

Поцелуи становились властными, почти жестокими.

Её глаза сверкнули в полумраке, голос оборвался, а руки заскользили ниже, к его ремню.

— Я бы хотела кое-что попробовать, — прошептала она. — Считается ли у вас это греховным или порочным? Если ты сейчас ляжешь со мной — это не будет считаться чем-то грязным? В смысле, если Мара и оборотень возлагают друг с другом — это не грех. А у вас есть такое понятие? Или всё, что происходит в постели — свято?

Питер приподнялся на локте, его пальцы нежно коснулись её талии, и внезапно его губы растянулись в острой, почти хищной улыбке:

— У нас нет таких глупых запретов, — ответил он, голос его звучал твёрдо, но в нём сквозила нежность. — Есть только желание и воля. А то, что между нами — это точно не грех, а необходимость.

Её голос был хриплым, но в нём звучала странная нежность.

— Нас раньше воспитывали в таком понятии, что плотские утехи с молодыми людьми — это греховно и порочно. Что женщина не должна даже думать о таком, а получать удовольствие, и подавно. Что это только для рождения детей. Я не знаю, как у вас правильно.

Питер мягко, но решительно потянул её обратно к себе, и она оказалась сверху.

— Слушай меня, Мара, — прошептал он, его пальцы скользили по её спине. — Здесь нет «неправильно». Только то, чего хотят двое. А я хочу, чтобы ты забыла обо всех этих глупых правилах до конца долгой жизни.

Её глаза горели в темноте, руки заскользили по остаткам его одежды, расстёгивая.

Замирая, Питер поцеловал её снова, медленно опускаясь на спину, увлёк за собой.

— Боги, ты совершенна, — прошептал он, голос его дрожал от желания. — Вся эта жизнь и ярость. Покажи мне.

Её взгляд скользил по нему, полный явного благоговения и голода, руки дрожали, когда обняли его плечи, притягивая ближе. Питер провёл её рукой по своей груди вниз, ниже пояса.

— Прикасайся везде, — прошептал он. — Ты не можешь сделать мне больно тем, как касаешься. Я не хрупкий принц из сказок. Но позволь мне сначала показать тебе… — Его голос срывался, сдавленный от желания.

Внезапно Питер перевернул её на живот, оказываясь сверху, поцеловал шею, медленно двигаясь ниже, остановился, смотря на её тело в лунном свете:

— Можешь закрыть глаза, — прошептал он, — но обещай открыть, когда будешь готова увидеть, как я смотрю на тебя.

Её дыхание сбилось, сердце колотилось так громко, что казалось, его слышат стены комнаты. В темноте, освещённой лишь холодным светом луны, она почувствовала, как страх и желание переплелись в странный узор, который одновременно пугал и манил.

Карина закрыла глаза, позволяя себе раствориться в этом моменте, довериться Питеру, который казался одновременно и диким зверем, и нежным хранителем. Он вошёл в неё одним резким, глубоким движением.

В этот миг всё вокруг словно замерло.

Внутри неё вспыхнула буря — боль и наслаждение, страх и освобождение, Питер хрипло выдохнул ей в затылок, его голос был полон одержимости и торжества, когда он начал быстрый, властный ритм. Каждое движение было словно вызов всему миру, всем запретам и страхам, которые когда-то сковывали их. Она почувствовала, как его руки крепко сжимают её бёдра, удерживая, не давая уйти, не позволяя сомнениям проникнуть в этот священный момент. Шлёпки по её коже звучали как барабанный бой, ритм их слияния становился всё быстрее, глубже, заставляя кровать дрожать под ними…

Некоторое время спустя Питер лежал рядом, его тело расслабленно, но в то же время напряженно.

Он повернулся к Карине, его взгляд, обычно полный дикой энергии, сейчас был смягчен нежностью. Кончиками пальцев Питер осторожно коснулся её щеки, ощущая тепло её кожи:

— Ни одна из них никогда не закрывала глаза, — прошептал он, его голос, обычно грубый и полный скрытой угрозы, сейчас звучал хрипло, но удивительно мягко. — Все хотели видеть оборотня. Видеть зверя. А ты видела меня, — в его словах прозвучала нотка удивления, словно он сам не мог поверить в эту простую истину.