Смертоносная

Голос Корнелия прозвучал хрипло, лишённый всякой уверенности; его взгляд стал стальным:

— Мы — ничего не натворили. Его там бы всё равно казнили за промах. Карина сделала милость. Это было быстрее, чем засыпать. Мы сделали, что должны. Эти твари…им там самое место. — В парне не было слабости, лишь непоколебимая решимость.

«Не смей винить её»

Она дала ему быструю смерть.

Его Двор дал бы медленную.

— Что мы делаем теперь?

Питер повернулся к Крису:

— Теперь, Крис, ты выбираешь сторону — либо идёшь домой, зарываешь голову в песок и молишься, чтобы буря прошла мимо. Либо остаёшься здесь, делаешь то, что я скажу, и помогаешь нам выжить. Но сначала ты убираешь этот беспорядок.

Он видел, что здесь произошло, знал, с чем они столкнулись.

Пусть решает.

Оборотень перевёл взгляд на остальных:

— А мы с командой должны поговорить наедине. О том, что значит быть «якорем», и о том, как мы собираемся вырвать этот якорь из горла у всех, кто за ним охотится.

Карина. Якорь. Ингредиент.

Они должны защитить её — не только от демона, но и от тех, кто придёт после.

Корнелий кивнул.

Он устал, был болен, только что стал свидетелем милосердного убийства древнего существа, совершённого его подругой. Она сделала это, оборвала нить — и даже не дрогнула.

Он гордился. И ему было страшно.

Корни сделал шаг к Питеру:

— Он прав, Хейл, — он проговорил тихо, но чётко. — Крис не готов к этому. Отправь его, запечатай его воспоминания, если сможешь, не держи его здесь. Он станет слабым звеном.

Охотник видел слишком много, не справится.

А сломленный союзник опаснее врага.

Его взгляд обратился к Карине, в глазах был не вопрос, а утверждение:

— А мы зашли слишком далеко, чтобы отступать. Якорь, ингредиент, резонанс — как бы они тебя ни называли, Карина, ты наша. И мы не отдадим тебя ни демону, ни фейри, ни этим глубинам.

Она — не инструмент, а сердце их команды. И они будут биться за неё.

Он провёл рукой по лицу, пальцы дрожали, но голос был твёрд:

— Давай поговорим, Карина. О твоей смерти, о твоём возвращении. О том, как мы используем этот «разлом», чтобы не быть слабым, а стать оружием.

Карина — не просто якорь. Она — разлом.

И разлом можно использовать как щель, через которую они ударят.

— Две вечеринки за эту неделю, а она ещё даже не началась, — сказала Карина, оседая в плюшевом кресле в гостиной. — Я определенно становлюсь звездой.

Их смех слился в унисон.

— Не будь столь самонадеянной, Карина, — усмехнулся Корнелий. — Ты не так популярна, как думаешь.

— Это всё зависть, — парировала она. — Мой последний твит пяти человек прокомментировали.

Снова смех. Конечно, это была всего лишь игра слов, ведь оба знали, что громкая известность — не их стихия. Им куда комфортнее в тени, среди комплексов и незаметности. Корнелий Стоун был полной противоположностью ей, но её знание было неоспоримо.

— Это твой свитер? — Голос друга вырвал её из задумчивости.

— Что?

— Твой свитер, — повторил он. — Или мне кажется, я чувствую запах сигарет и мужского одеколона?

— Тебе не кажется, — Карина коснулась шерстяной ткани кончиками пальцев. — Это свитер Ноа.

— Как это?

— Он облил меня пуншем, я же говорила. В ванной он помог мне отмыться и дал свой. — Уголки её губ по неизвестной причине тронула улыбка.

— Значит, вы…

— Нет, — она отрицательно покачала головой. — Я сказала ему, что ничего не чувствую, а он заверил, что больше не будет навязчиво добиваться моего внимания. Если, конечно, мы к тому времени друг друга не прикончим.

— Это правда?

— Надеюсь, — кивнула она, хотя в глубине души сомневалась. — Все его намёки и взгляды превращали мою жизнь в сущий ад.

— Я про тебя спрашивал, — уточнил Корни. — Ты ничего не чувствуешь к нему?

— Сложно сказать.

На губах парня заиграла понимающая улыбка:

— Ты справишься. Я в тебе не сомневаюсь.

«Спасибо, Корни»

Подумала Карина.

Вот бы ей самой в себя верить так же сильно, как он.

Карина улеглась рядом, не касаясь Питера, но его близость окутывала теплом, словно мягкое одеяло. Он повернулся к ней, вглядываясь в сгустившуюся над кроватью темноту:

— Но сперва скажи, Карина–Мара, чего боишься больше всего?

Карина замерла, её взгляд скользил по стенам, по теням, по неведомым далям:

— А ты, Питер?

Его тело резко повернулось к ней, словно притягиваемое неведомой силой.

— Стать таким же, как мой отец. А ты?

— Даже не знаю. — Её голос звучал тихо, почти неслышно. — Смерть? Нет. Прожить жизнь, не познав её истинной сути? Возможно. Не изведать любви? Я не была замужем, чтобы понять, что это такое — принадлежать мужчине без остатка. Скорее, страшусь того, что в моей жизни не останется ничего, кроме долга. Как у Морана. Прожить жизнь в вечном долгу, лишённом чувств. Или потерять всё, что имею. Вот что пугает. Я бы хотела познать, каково это, когда тебя любят.

Питер долго молчал, казалось, сама ночь затаилась в его груди.

Затем он внезапно обнял её, но тут же отстранился, смущённо закашлялся:

— Ты будешь любима, если, конечно, выдержишь мой скверный характер.

Жест был неожиданным, немного неловким, словно робкая птица, пытающаяся приземлиться.

Карина, неловко кашлянув, отвела взгляд, словно пытаясь укрыться от его прямого взгляда.

— А у тебя были женщины?

Его взгляд вновь обратился к ней, на этот раз с лёгким недоумением, нахмуренными бровями.

— Были. Ни одна не задержалась. Одни боялись моей крови. Других пугал мой нрав. А ты что, ревнуешь к теням прошлого?

— Нет. А что насчёт жизни? Вы бессмертны, или жизнь течёт иначе?

Питер осторожно снял с неё футболку, словно открывая тайну.

— Мы долгожители, не бессмертны. Стареть будем медленно, вместе, если, конечно, не убьём, друг друга раньше. — Его пальцы слегка подрагивали, прикасаясь к её коже. Он оказался над ней, опираясь на локти, словно защищая и одновременно владея.

Глаза Карины потемнели, в них отражалась глубина её сущности, осторожно кладя ладонь ей на грудь, над сердцем, Питер наклонился, его голос прозвучал шёпотом, словно дыхание самой ночи.

— Промежуток. Я займу весь этот «промежуток», каждую его секунду. Ты моя, Мара.

Его губы почти касались её, с лёгким, почти неуловимым вздохом он прижался к её губам. Его руки обвили её талию, словно якоря, удерживающие в бушующем океане страсти.