Смертоносная

— Серебро, — повторил Корни с тонкой, безрадостной улыбкой, видя в Сильване не монстра, а уязвимость. — Или, может быть, очень солёная вода — до концентрации, которая обезвоживает, она высосет влагу прямо из твоих чешуйчатых жабр. Как думаешь, сколько ты продержишься? Достаточно долго, чтобы рассказать нам всё о планах твоего Двора? О точном месте ритуала? О том, как они собираются его «перенаправить»? — Корнелий сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе. — Или ты предпочитаешь испытать на себе «отцовский метод» Мары? Я слышал, она не любит, когда её называют «пешкой».

Он назвал их пешками. Но сейчас был в кресле, а они стояли над ним.

Кто здесь пешка?

Сильван не двигался, но его пальцы сжали подлокотники так сильно, что кожа трескалась, обнажая не плоть, а нечто влажное, перламутровое:

— Вы не понимаете, с чем играете. Ваша Мара — не просто ключ, а резонанс. Её присутствие уже привлекло внимание вещей, которые не должны просыпаться. Убейте меня — и мой Двор узнает. И они пришлют не наблюдателя, а пришлют прилив, — прошипел он, и в его голосе снова звучал тот многоголосый, подводный ужас.

Они не могут убить его.

Его смерть будет звонком.

И тогда придут все.

Крис вернулся с оцинкованным тазом и большой деревянной прищепкой для белья, поставив их на пол рядом с Кариной с таким видом, будто боялся, что они взорвутся.

Он принёс, не зная зачем.

Корнелий медленно опустился на корточки рядом с тазом, его движения были плавны и почти ритуальны.

Он не смотрел на Сильвана, его взгляд был прикован к воде в тазу, словно там видел отражение своих кошмаров, когда заговорил, его голос прозвучал тихо и задушевно, но каждое слово было как капля яда.

— Прилив, — произнёс Корни, поднимая взгляд. Его глаза встретились с тёмными безднами глаз Сильвана. — Они придут с приливом, чтобы смыть нас, стереть это место с лица земли. — Он сделал паузу, позволяя угрозе повиснуть в воздухе. — Но ты здесь — их глаза и уши. А если глаза и уши перестанут видеть и слышать, как они узнают, что произошло? — Корнелий слегка наклонил голову. — Ты сказал, что питаешься страхом, — продолжил он. — А что, если заменить твой страх на что-то более острое? На одиночество, тишину, небытие. Закопать тебя в земле, в ящике, без воды, без звука, без воспоминаний о глубине. На вечность.

Он боялся не боли, а тишины.

Глубины молчат — но они живые. А могила в земле — она всегда нема.

Корни встал, становясь безжалостным:

— Говори, — приказал он. — Или мы дадим тебе почувствовать пустоту, от которой даже ваши глубинные боги прячутся.

Питер взял таз:

— Ваш ход, командиры. Тонуть или говорить. Давай выясним, насколько он ценит свою солёную шкуру, — он был готов.

Одно слово — и тот отправится в пресную воду.

Его глаза встретились с Кариной.

Голос Карины стал тихим, интимным, но от этого не менее опасным:

— Так что, рыбка, готов окунуться?

«Говори»

Вода была уже здесь, прищепка тоже.

Его жабры — на суше. Он проиграл.

Сильван не сопротивлялся, когда Карина схватила его за волосы. Как будто он был готов раствориться в её пальцах, его тёмные глаза смотрели на неё без страха, только с холодной, бездонной решимостью:

— Окунуться? — его тело не напряглось, оно стало неожиданно гибким, почти жидким. — Дитя суши, я рождён в глубине. Ваша пресная вода для меня лишь лёгкое неудобство. Но попробуй, может, ты научишься чему-то. Например, тому, что у утопленников тоже есть когти, — его голос звучал как шелест волн о скалы, а губы растянулись в улыбку, обнажая снова те странные, острые зубы.

Она думала, вода — его слабость?

Вода — его дом, даже пресная.

— Заткни хлебало, зараза, и говори правду. — Взгляд Карины стал ещё острее.

Хватит игр.

Он знал, что им нужно, и расскажет.

Питер наблюдал за этим.

Кайя сделала едва заметный шаг в сторону, блокируя возможный путь отступления к окну:

— Он блефует, если бы был неуязвим, то уже бы напал. Он боится не воды, а разоблачения, того, что мы увидим его истинную форму. Так покажи нам или говори. Что твой Двор на самом деле хочет от Мары? — сказала она спокойно и аналитически, смотря прямо на Сильвана.

«Покажи остальное или расскажи»

Он прятался за маской.

Но они уже видели его клыки.

Сцепляя прищепку на носу «эльфа», Карина опустила его лицо в воду, держа несколько секунд, затем вытащила. Сильван выдохнул фонтан бурлящей, солёной воды прямо в таз, когда она его подняла:

— Будешь говорить, или мы прощаемся?

Солёная вода.

Он выдохнул соль. Тот не просто блефовал — действительно был из глубин. Но это не значит, что неуязвим. Вода стекала с его лица странными, маслянистыми струйками, оставляя на коже не капли, а мелкие, переливающиеся чешуйки, которые медленно исчезали.

Он не кашлял и не задыхался, смотря на Карину, широко улыбнулся, неестественно, как акула:

— Я говорил, и буду говорить. Но не потому, что ты меня мучаешь. А потому, что мой час почти истёк. И я предпочитаю уйти с посланием.

Она думала, что пытала его. И он скажет ей правду — не из страха, а потому что так надо.

Но он был уже мёртв — в том смысле, в каком они, сухопутные, понимали смерть. Его срок здесь истекал. Его голос стал тише, но пронизывающим, как холодное течение, а глаза стали совершенно чёрными, без белков.

Сильван резко повернул голову к Питеру, потом снова посмотрел на Карину:

— Ваша Мара — не просто резонанс, а якорь. Та, кто умерла и вернулась, застряв между мирами. Такие, как она…они как магниты для вещей, которые блуждают в потоках смерти. Демон не просто хочет призвать Морану, а хочет использовать её как проводника, как живой канал, чтобы протащить богиню через завесу. И когда он это сделает, первое, что сделает пробудившаяся Морана — это поглотит тебя, дитя, чтобы восстановить свою целостность. Ты не соперница, а ингредиент.

Она — ключ, еда для богини, которую демон хочет привести в этот мир.

Воздух в комнате стал ледяным.

Корнелий стоял неподвижно, словно статуя, но в его душе бушевала буря. Он не просто видел признание, а ощущал логику, холодную и ужасающую. Его голос, когда Корни, наконец, произнёс слова, звучал не как вопрос, а как констатация кошмара, который только что воплотился в реальность: