Смертоносная

В гримёрках танцовщицы зависали с клиентами. В зале, за столиками, обнажённых девушек разглядывали одноклассники, отцы школьных друзей, бывшие. Целые компании женщин устраивали девичники, ища «чего-нибудь новенького». Но стоило им выйти отсюда, как они начинали поливать танцовщиц грязью на каждом углу.

Зал тонул в лучах стробоскопов, вращающихся во все стороны. Лампы подсвечивали вытянутую сцену, окружённую столиками. Помещение казалось небольшим, но здесь были ещё два возвышения с шестами и собственным освещением, где танцовщицы могли устроить приватный танец, подальше от общего действа. Клуб был полон. Одиночки, пары, мужчины, уплетали стейки и гамбургеры в кабинетах, выглядя так, словно только что вышли из офиса, и множество незнакомых парней.

Гвен, одна из подруг бывшей жены Дмитрия, опустилась на колени перед одним из мужчин, положив руки на подлокотники кресла, начала двигать бёдрами, запрокинув голову ему на плечо.

Карина не раз видела подобные номера в исполнении Гвен и других девушек, но сейчас её внимание было приковано не к ним.

Её клиент, мужчина лет тридцати, в джинсах и футболке, лишь подчёркивал свою подтянутость и красоту. Он заглядывал ей через плечо, разглядывая тело женщины, пока Гвен извивалась над ним. От невозможности прикоснуться, мужчина стискивал челюсти, впиваясь пальцами в подлокотники. Гвен дразнила, насмехалась, очаровывала, демонстрируя то, что ему так хотелось, но недоступно.

— Заметил, как на тебя пялятся, — прозвучал голос.

Карина обернулась.

Перед ней стоял владелец этого заведения — Кейн.

Мужчина лет сорока, бывший борец, чья жизнь совершила крутой вираж, когда он, женившись на одной из танцовщиц, решил, что лучший его удел — проводить остаток дней за барной стойкой. Так они и открыли этот клуб, живя с тех пор душа в душу. Сегодня черная рубашка туго обтягивала его по-прежнему широкую грудь.

Кейн, улыбнувшись, подмигнул ей:

— Мы бы могли вместе неплохо заработать.

Карина же, вновь отвернувшись к залу, старалась скрыть подступающее раздражение.

Вот бы ему, старому цинику, провести пару часов на школьной ярмарке вакансий, где можно было бы набрать себе свеженьких, едва расцветших восемнадцатилетних танцовщиц.

Тогда, возможно, он оставил бы её в покое.

— Твоя знакомая Роза говорит, что ты безнадёжна для этой работы, и мне стоит тебя отпустить. Но, Карина…

— Я пришла не для этого. Мне нужно поговорить с Дмитрием. Так что отвали, — Карина оглядела зал.

Кейн, неожиданно оказавшись рядом, заговорил строго, но спокойно:

— Ты ведь видела этих парней и до этого, в городе? Обслуживаешь же их, работая официанткой, верно?

Она узнала несколько лиц.

Да, эти парни теперь обитают в жалком Нью-Джерси.

Но к чему этот вопрос?

— Как думаешь, почему они туда ходят? — прищурился Кейн. — У меня шеф-повар и кухня получше. Бармены — первые во всей округе, да и уборные чище. Почему же они не проводят все свое время здесь?

— Потому что в нашем городе не каждый день праздник.

— Потому что в клубе Розы тоже продают секс, — усмехнулся Кейн. — Эти парни приходят потусить, поглазеть на тебя и других девчонок, а не за дешёвым пойлом и шелухой от орехов. Думаешь, почему у тебя напарниц постарше нет? Роза бы тебя наняла только за внешность, — добавил он, словно поправляя собственную мысль.

Карина промолчала, устремив взгляд на сцену.

Кейн подошёл ближе.

Она отчётливо ощутила его дыхание на своей шее.

Хотя он и стоял чуть поодаль, его взгляд, направленный на сцену, не оставлял сомнений:

— Не тешь себя иллюзиями. Хоть ты и в одежде, они всё так же слюни пускают. Только вот зарабатывают на этом они гораздо больше.

Дмитрий вышел из вип-кабинки — той самой, где ещё недавно гремела музыка и звенели бокалы, — но сейчас в его облике не осталось ничего от рассеянного прожигателя жизни. Плечи расправлены, челюсть сжата, а в глазах — та редкая, неприкрытая серьёзность, что появлялась у него только перед делом. Глаза уставшие и старые — не по возрасту, а по опыту:

— Мертвецы по твоей части?

Карина встретила его взгляд, не дрогнула, не отвела глаз, просто кивнула — коротко, скупо, по-военному.

Мертвецы — её часть.

Единственное, что осталось неизменным за эти двадцать лет. Мёртвые не меняются — только способы упокоения.

— В заброшенном доме художника что-то завелось, — продолжил он, и голос его звучал низко, почти вкрадчиво, словно не хотел, чтобы их подслушали стены. — Ты научилась обрывать нити мертвецам. Понадобится твоя помощь.

В ней читалось уже знакомое сочетание усталой серьёзности и готовности к действию — так смотрит солдат, услышавший сигнал к построению.

Снова в бой, только на этот раз — не с османами, а с тем, что прячется в заброшенных домах и говорит шёпотом из стен.

— Что на этот раз?

Дмитрий не ответил сразу, вместо этого отложил в сторону карту, которую изучал — старую, потрёпанную, с пометками красным карандашом, — и встал, подошёл к полке, где среди книг и безделушек лежало то, что в XXI веке уже считалось антиквариатом: старый фотоаппарат с плёночным видоискателем. Покрутив в руках, он словно вспоминал, как им пользоваться, и наконец, протянул ей одну из фотографий:

— На этот раз — не просто беспокойный дух, — произнёс Дмитрий, и в голосе его не было ни страха, ни бравады, только сухая констатация факта. — Что-то вплетается в стены, в самую структуру дома. Ощущается как гнилой узор.

Карина взяла фотографию. Старая плёнка, выцветшие края, запах химикатов — всё это было ей чуждо, но она уже привыкла не задавать лишних вопросов о технике, а привыкла доверять его словам.

— Там есть фотографии, оставшиеся от художника. На них проступают образы. Не те, что были сняты, — он помедлил, глядя ей прямо в глаза. — Твоё восприятие должно уловить нити, которыми это нечто привязано к месту. Если мы их оборвём — возможно, освободим и дом, и то, что в нём застряло.

Нити.

Он говорил о них так, будто их можно увидеть, пощупать, оборвать.

Когда она впервые увидела их — там, на кладбище, над собственной могилой, думала, что сходит с ума.

А Дмитрий просто назвал это «даром» и поставил на «службу».

Карина перевернула фотографию — и замерла.

На снимке был интерьер: старая мастерская, затянутые паутиной мольберты, пятна краски на полу. Но в углу, где должна была быть просто тень, проступало нечто — лицо, или не лицо вовсе, а намёк на него, словно кто-то смотрел сквозь слой эмульсии.