Смертоносная

Карина подхватила первую попавшуюся палку, со свистом привлекши внимание собаки, швырнула её как можно дальше, надсадно крикнув:

— Взять! Сидеть!

Но всё было тщетно.

Волкодав и не думал выпускать нащупанный кроссовок из слюнявой пасти. Знакомое каждому псу «отпусти» тоже не действовало.

— Хей!

Внезапно, словно из-под земли, шагах в десяти от неё, вырос высокий мужчина средних лет. Он бодро шагал вперёд, монотонно повторяя:

— Где же наш волчок?

На его зов пёс откликнулся, но лишь глухим рычанием. Из темноты уже вылетел здоровенный мужчина, чёрная собака зарычала, не давая ему приблизиться.

Неужели они сейчас вцепятся друг в друга?

Рядом раздалось ещё одно жуткое рычание.

«Пёс» ожесточённо «переругивался» с приближающимся хозяином.

Но затем волна рычания стихла.

Волкодав неожиданно поджал пушистый хвост и, поскуливая, засеменил к темноволосому мужчине.

Тот расставил руки в стороны, будто готовясь к объятиям, и с нарочитой строгостью, словно услышал что-то, посмотрел на Карину и погрозил пальцем:

— Вот ты где. Зачем ты убежал? Ну-ка, объяснитесь, мистер. А вы, мисс, не смейте его обижать, а то хорошего волка всякий обидеть может.

— Да я… — от возмущения она лишилась дара речи, проводя взглядом эту странную парочку и замолчала.

Хозяин «хорошей» собаки уже не смотрел на неё, пристегнув удивительно послушного волкодава на тоненький ремешок, он повёл его за собой.

Пёс-то какой хитрый.

Его хозяин, этот божий одуванчик, наверняка и понятия не имеет, что его «волчок» на самом деле лицо отъедает'.

Подумала она.

У скамейки, будто застыв в немом укоре, топтались пожилые женщины. Их причитания и вздохи, словно тихий плач, поведали, что в сплочённом кругу их сердец убавилось на одну душу.

Вот как.

Прошёл лишь год.

Она уже успела отвыкнуть от их скорбного хора.

— Время-то какое тяжкое, — голова одной, словно спелый плод, покачнулась в знак согласия.

— Тяжкое. Неделю на улицу выйти не могу. Неспокойно как-то, — вторая, вторя ей, мелко кивала, будто птичка, клевавшая зерно.

Неспокойно…

Что же за напасть приключилась?

«Скорее прочь»

Лишь бы не дождаться, когда санитары вынесут бездыханный свёрток.

При дневном же свете всё обретало иные очертания, теряя зловещую притягательность. Горка, песочница, причудливо изогнутая карусель, покосившийся палисадник — всё дышало заброшенностью, будто здесь резвилось не стадо слонов, а целый табун. Дом, словно встревоженная птица, вновь застыл в настороженности, привычно нахохлившись. Плотные, тёмные шторы на низких окнах, словно плотные веки, не пропускали ни света, ни звуков. Если бы кто-то жил там, сквозь столь тонкие стены донеслись бы голоса, шум работающего радио или треск телевизора. Человеческое присутствие неумолимо выдаёт себя: скрип пола, шарканье ног, в конце концов — слово. Холод пропитывал воздух, тревожа до глубины души. Тревога исходила от влажных стволов деревьев, от гнилостной прелести скамейки, от прелой листвы, от трещавшей лампы уличного фонаря, от скрипа подъездной двери и тонкого писка домофона.

Куда же ещё придётся вернуться, как не домой, всем нормальным людям вечером?

— Кис. Карина, вы моего Барсика не видели? — раздался голос сверху, словно упавший лист.

Чёрный, наглый Барсик — вот кто всем осточертел. Суеверных обитателей дома оказалось куда больше, чем тех, кто души не чаял в пушистых созданиях. Поэтому чёрного зверя, шнырявшего под ногами, не помянул лихим словом лишь самый ленивый. А уж эмоциональные пожилые дамы не раз клялись отравить его или бросить на морозе, когда метели завоюют небо. Похоже, чьё-то проклятие сбылось, этот «злой рок» исчез. Вряд ли его хозяйка теперь дождётся его ласкового «мур-мур».

— Вот зараза, — высказала соседка общее порицание в адрес чёрной бестии, захлопнув балконную дверь с явным негодованием. — У соседки тоже кошка пропала.

Кошки, пожилые женщины…

Нет, просто зима, холодно, и раз уж все дома сидели.

— Что барабанишь? — донёсся сварливый голос.

Пожилые женщины, они снова здесь.

Значит, кровопийц поблизости не наблюдалось.

Они с Дмитрием поселилась в этом доме не так давно, но она никак не могла запомнить имена завсегдатаев скамеек во дворе.

Все эти почтенные дамы казались ей настолько одинаковыми, что она различала их лишь по их четвероногим спутникам.

У одной была чёрненькая, у другой — беленькая, у третьей — рыженькая.

Сейчас на скамейке сидела, насупившись, старушка без собачки. Маленькая, худенькая, с ярко-чёрными, как смоль, крашеными волосами. На тонком, иссушенном лице мелькали острые, быстрые глаза.

Но Карина её всё равно узнала.

— Стекло разобьёшь, ты тут шумишь, — с видимым удовольствием, словно вплетая яд в слова, начала брюзжать старушка.

Карина не могла отвести глаз от её бледного лица, обрамлённого вороньими прядями.

— Мисс, вас тут спрашивали. Обходительный такой мужчина, вот недавно ушёл. Вас спрашивали. С курсов, видать, пришла. Что, мисс, рано отпустили?

Взгляд старушки, острый, как игла, впился в неё, удерживая у себя. Пожилая женщина чуть заметно махнула рукой, а Карина кивнула, чувствуя, как что-то в ней отзывается на эту немую побудку.

На тополе, будто предвещая беду, заорали вороны. С крыши дома сорвалась, метнувшись в небо, стайка воробьёв. По небу, тяжёлые и сумрачные, тянулись тучи.

* * *

Пол вибрировал под ногами от нагнетающего грохота музыки, в воздухе повис густой аромат сухого льда и терпких духов. Здесь, в отличие от кафе, не курили. Вместо прежнего, исцарапанного грязью бетона, под сапогами хрустел сверкающий чёрный паркет.

— Здравствуй, персик. Что ты тут делаешь? — женский голос окликнул Карину.

Она обернулась и увидела в окошке крохотной кассы Малену. Касса, где женщина никогда бы не взяла с неё денег за билет.

Она пришла сюда не поглазеть на девушек.

— Дмитрий здесь?

— Он только что закончил смотреть выступление. Поищи в зале, — ответила Малена.

Карина улыбнулась, проходя внутрь. Сердце ёкнуло, скручиваясь в спазме — она никогда не бывала здесь без крайней необходимости:

— Спасибо.