Смертоносная

— Получается. Видишь, прогресс не так страшен, когда пробуешь на практике. Теперь вытри. И запомни. В этом мире много такого, что выглядит сложным, пока не сделаешь это своими руками. И это касается не только посуды, — в его словах звучала мудрость человека, прошедшего через многое, и желание передать этот опыт.

Уголки её губ чуть приподнялись в почти неуловимой, но одобрительной улыбке:

— А у нас делалось по-другому, — начала она, вспоминая. — Мы мыли посуду в специальном тазике, а потом посуду клали на ткань, чтобы она высыхала. А что со стиркой вещей? Вы не ходите на прорубь, чтобы её стирать? — в её вопросе звучало искреннее удивление и легкая ностальгия по привычным ритуалам.

Он указал большим пальцем на другую дверь в углу комнаты, открывая дверцу и показывая барабан, говоря с оттенком сухого юмора, произнёс:

— Стиральная машина. Ты кладёшь вещи внутрь, добавляешь порошок, нажимаешь кнопки. И через час у тебя чистое бельё. Безо льда и вальков. Прорубь осталась для экстремалов или для тех, кто хочет почувствовать связь с прошлым. Но для повседневной жизни — это оно. Другой урок на другой день, — в его словах проскальзывала ирония над прошлым, но и признание удобства настоящего.

— А чем вы себя занимаете в свободное время? — спросила Карина, её взгляд был полон любопытства. — То, что ты читаешь, я поняла. А какие развлечения сейчас? Если не ярмарки, кровавые репрессии и балы? — она пыталась найти точки соприкосновения, понять, чем живут люди в этом новом для неё мире.

Дмитрий прислонился к столешнице, задумчиво потирая подбородок, посмотрел на неё, пожимая плечами, и произнёс слово «развлечения» так, будто оно ему было чуждо:

— «Развлечения». Кино — движущиеся картинки со звуком. Телевидение — картинки, которые приходят в дом по воздуху. Интернет — всемирная библиотека, торговая площадь и помойка одновременно. Музыку можно слушать без музыкантов в комнате. Игры — без карт или костей, на экране. А ещё люди часами смотрят на экраны, где другие люди живут своей жизнью и называют это «развлечением». Я предпочитаю книги и тишину. Но тебе, возможно, стоит попробовать. Чтобы понять мир, в который ты попала, — он говорил с некоторой отстраненностью, но в его словах чувствовалось желание помочь ей адаптироваться.

— Музыка! Я люблю музыку! — воскликнула Карина, её глаза загорелись. В этом слове она нашла отклик, что-то знакомое и близкое в этом чужом, новом мире. Это было первое, что вызвало у неё неподдельный восторг, а не просто любопытство.

Дмитрий достал из кармана тот самый плоский телефон, его пальцы привычно скользнули по гладкому экрану.

Мгновение — и тихая, печальная мелодия полилась из динамика. Что-то неуловимо знакомое, напоминающее классическую фортепианную пьесу, но с отчётливыми, современными электронными оттенками. Музыка заполнила пространство, словно невидимый спутник.

Дмитрий положил телефон на стол.

Мелодия оборвалась.

Он задумчиво посмотрел на погасший экран:

— Теперь весь оркестр — здесь, — произнёс он, его голос был ровным, но в нём слышалась легкая нотка сожаления. — Любая музыка, какая только есть в мире. В любой момент. Это, конечно, удобно. Но что-то важное при этом теряется, правда? Живое дыхание музыкантов, тепло дерева и металла инструментов, то самое напряжение, которое висит в воздухе зала перед началом концерта. Этого не передать. Попробуешь позже. Своими ушами. Сейчас у нас другие приоритеты.

Владислав слегка покачал головой в такт несуществующей мелодии:

— О, да! Музыка. У меня в замке целая комната заставлена этими «виниловыми пластинками», как их теперь называют. Моцарт, Вивальди, Шопен. И этот ужасный «тяжёлый металл», который звучит как адская кузница, но в нём есть своеобразная энергия. А банники… ах, да! У меня в родовом замке в Карпатах до сих пор живёт один, старый и ворчливый, каждый раз, когда я приезжаю, он прячет мои носки. Приходится оставлять на печке топлёное молоко и рахат-лукум. А Трансильвания — для меня она всегда будет страной теней, сосен и моих гор. Даже если на картах её давно нет.

Он говорил о доме с такой тоской.

Она понимала эту тоску. У неё тоже был дом — когда-то. Теперь её дом — это люди.

Корни. Кайя. Питер. Ноа.

Лицо Карины внезапно озарилось тёплым, ностальгическим светом, будто кто-то зажёг свечу в давно заброшенной комнате:

— Я была только в Сигишоаре, — она видела его дом, жёлтый дом на холме. Стояла там и думала.

Вот где родился мальчик, который стал легендой.

На мгновение Владислав выглядел почти хрупким, снимая маску древнего правителя, внезапно нахмурился, возвращаясь в настоящее, резко встряхнул головой, будто отгоняя призрак:

— Сигишоара. Родина. Там, где всё начиналось. Там, где я ещё был человеком. Вы видели Дом Дракулы? Тот жёлтый, на холме. Там до сих пор пахнет воском, старой древесиной и яблонями во дворе. Сейчас там, конечно, продают безвкусные сувениры и называют «домом вампира». Но иногда, в тишине вне сезона, ещё можно услышать эхо — шёпот мальчика, который мечтал стать рыцарем, а не этим. Извините. Вечность даёт слишком много времени для сентиментальности. Почему вы здесь, на этом маскараде, мадам? Поесть пирожных? — в его взгляде не было угрозы, только холодная, жёсткая прагматичность.

Он спросил — и его тон изменился.

Сентиментальность ушла.

Остался господарь, тот, кто казнил бояр, кто знал цену информации.

Питер, который всё это время молча наблюдал, делая вид, что разглядывал гобелен, теперь повернулся к ним обоим, смотря на Владислава, вставляя себя в разговор, проговорил прямо, не тратя времени на лирику:

— Мы ищем существо — полукровку, который служит демону. И мы ищем место, где демон планирует провести ритуал через два дня. Вы древний, князь. И у вас есть уши. Вы что-нибудь слышали? — его голос был ровный, но полный скрытого напряжения.

«Говори»

Он знал, слишком стар и слишком умён, чтобы не знать.

Они не враги ему.

Но время уходит.

Вся поза Карины мгновенно поменялась, её взгляд стал острым: