Смертоносная

Одиночество старого вампира в чужом веке.

Она могла это использовать, но и сама чувствовала — что-то общее.

Карина посмотрела на него хитрым и заговорщицким взглядом:

— Да. Я славянка. Акцент, увы, меня выдаёт. И нет, не всегда были такие — это последствие ста тридцати лет в сырой земле, где я погибла на поле боя. Думала, что отдохну в гробу, но меня и оттуда подняли, — её выражение лица внезапно стало серьёзным, почти скорбным. Она не лгала, просто не говорила, кто её поднял и зачем.

Морана. Её богиня и предательница.

Владислав положил руку на грудь, над сердцем, в старомодном жесте уважения, приблизился чуть ближе, понижая голос до почти неслышного шёпота:

— Погибла на поле боя. Простите мою легкомысленность ранее. Это почётно, хотя и горько. Сырая земля, она меняет нас. Мои волосы тоже не всегда были такими тёмными. А пробуждение против воли — это худшее из предательств. Кто посмел? И, что важнее, зачем они это сделали? У вас есть хоть какая-то цель в этом новом для вас мире, мадам Карина? Или вы, как и я, просто плывёте по течению этого странного века?

Он открывался, говорил о предательстве, о пробуждении. Возможно, знал больше о ритуале — или о том, кто за ним стоит.

Питер сделал шаг вперёд, смотря прямо на вампира, произнёс с паузой:

— У нас есть цель, князь. И мы ищем информацию. О маскарадах, которые являются не просто вечеринками. О сделках, заключаемых в тени. И о существах, которые используют древние ритуалы, чтобы изменить баланс сил в этом самом «странном веке», — его голос прозвучал тихо, но ясно, полный скрытой угрозы.

Хватит любезностей.

Тот знал, о чём он.

«Говори»

Лицо Карины омрачилось, в ней вспыхнул холодный и древний гнев:

— Меня превратил в «консерву» один некромант, чтобы потом поднять менее живеньких, чтобы создать армию мертвецов. Его убили на костре. А поднял меня охотник на нечисть, который был связан с тёмными делишками. Представьте себе, вы умираете. Как будто гаснет свет свечи. А просыпаешься в месте, вам незнакомом. Что происходит? Зачем? Особенно, когда ваш разговор отстаёт на сто лет. Ну, хоть не старославянский был в те времена, и то ладно.

Она не рассказала ему о Моране, о своём настоящем пробуждении.

Но история о некроманте — достаточно правдива.

Достаточно, чтобы он поверил и открылся в ответ.

На мгновение в воздухе будто запахло сырой землёй и пылью старых склепов.

Владислав выдохнул, его взгляд стал пронзительным:

— Некромант, охотник. Как они смеют играть с вечным покоем воинов? Я понимаю. Больше, чем вы можете представить. Проснуться в мире, где твоя родина стёрта с карт, где твои герои забыты, а язык изменился до неузнаваемости. Это как быть призраком в собственном прошлом. Я помню первый день после возвращения. Звук двигателей вместо лошадиного топота. Эти рекламные щиты вместо звёзд. Это была пытка. Скажите, вы нашли что-то в этом новом мире, что не вызывает отвращения? Пусть маленькую вещь. У меня, например — это электрический чайник. Гениальное изобретение. Кипятит кровь…то есть, воду, мгновенно.

Вампир шутит о чайнике.

Они — два древних существа, обсуждающих бытовую технику на балу нежити.

Сюрреализм.

Её взгляд стал отдалённым, устремлённым куда-то сквозь стены бального зала, Карина неловко закручивала локон волос, и она смягчилась, возвращаясь к уставшей меланхолии:

— Честно? Кроме мобильных телефонов — это всё-таки сладкое. Кто сказал, что нежить не может баловаться сладким? Особенно, когда в детстве его не особо доставало.

Сладкое. Пирожные. Шоколад.

Маленькие радости, которых у неё не было ни в той жизни. Теперь она ела их, когда могла. И это — её компенсация.

Его строгое лицо внезапно озарилось самой искренней, почти мальчишеской улыбкой, Владислав наклонился чуть ближе, с пониженным, конспиративным тоном:

— Сладкое. Ах, мадам, вы читаете мои мысли! Эти, как их, макаруны и тирамису. Совершенно божественно, хотя слово выбрано неудачно. Знаете, я держу в замке целый холодильник, наполненный исключительно паштетами и французскими десертами. Мои слуги думают, что это для гостей–людей. Но между нами, все эти эклеры достаются мне. В детстве…да, мне тоже мёд доставался редко. Теперь же — целые кондитерские магазины. Порой кажется, что это единственная справедливая компенсация за вечность в этом странном будущем.

Мёд.

Он сказал «мёд».

Как в той надписи — «жить — всё равно, что слизывать мёд с ангельских крыльев».

Он может знать.

Она должна спросить, осторожно. Вдруг Карина стала серьёзной:

— А как вы стали вампиром? Я вот Мара по родословной, бабка и матушка были Марами. Всё, что я знаю, что вы не граф, а князь и господарь — это первое. Второе — вы правили не в Трансильвании, а в Валахии. А Трансильвания — это не страна, а часть Румынии.

Она показывала ему, что знала его историю, настоящую, не сказки.

Это тест на доверие.

Владислав замер, будто получил удар, затем медленно выдохнул, откидывая чёрные волосы со лба:

— Мадам, вы не только воительница, но и историк. Редкое сочетание в наши дни. Правление…да, Валахия. Кровавый трон, проклятый скипетр. А вампиром стал не по воле вампирской бабушки, как вы, а по воле предательства, раны от отравленного клинка и сделки в темноте с существом, чьё имя я не произнесу даже спустя века. Оно предложило жизнь за цену самой жизни. Я принял, и вот я здесь. Князь без княжества, господарь без подданных, живущий на сбережения, сделанные, когда Османская империя ещё была угрозой, а не темой для туристических брошюр, — его голос стал сухим, как могильная пыль.

Он открылся, рассказал о сделке, опредательстве, о существе, чьё имя боится произносить.

Демон? Фейри? Кто-то ещё?

Её лицо исказила гримаса чего-то среднего между досадой, восхищением и усталостью от вечности, и в Карине на мгновение вспыхнуло отражение давних времён:

— Вы были воеводой. По-другому нельзя было. Зато сразу знали. Бунт — значит, будет кровь. Не было коррупции. Стоит на колодце золотая чаша, из неё пьют, но никто не ворует. Эффективно.

Она читала о нём настоящие хроники, а не сказки.

Он был жесток — но справедлив. В его Валахии воровать даже боялись.

Это вызывает уважение. Даже у Мар.

На его губах появилась горькая, кривая улыбка, а лицо в полумраке казалось вырезанным из старого мрамора: