Смертоносная

Из горла вырвался крик — тонкий, пронзительный, полный такого ужаса, какого она не испытывала даже в бою. Карина схватила полотенце, висевшее на крючке, и прижала к лицу, заслоняясь от собственного отражения.

Это не она!

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

Дмитрий стоял на пороге — уже без ремня с кобурой, но рука всё ещё была поднята в инстинктивном защитном жесте.

Взгляд его метался по комнате: зеркало, раковина, она — целая, невредимая, но дрожащая, с полотенцем у лица.

— Что случилось? Ожог? Порез? — голос резкий, но без паники. Голос человека, привыкшего к чрезвычайным ситуациям.

Карина медленно опустила полотенце, подняв на него глаза.

В них было не столько отчаяние, сколько глубокое, уставшее понимание, смешанное с обидой на саму вселенную:

— Мои волосы, — прошептала Карина, — они серые! Почему они серые? Как у мыши! Я же не старая! — голос сорвался, и в нём прозвенела та самая двадцатитрёхлетняя девочка, которая ушла на войну за отцом и так и не вернулась. — Мне двадцать три!

Дмитрий опустил руку, прислонился плечом к дверному косяку, скрестил руки на груди, смотрел прямо на неё — без жалости, без снисхождения, с тем особым спокойствием, которое приходит только после долгих лет практики объяснять необъяснимое.

Двадцать три. Господи, она совсем ещё ребёнок. А хоронили — как героя.

— Ах, вот оно что, — Дмитрий чуть склонил голову набок. — Это не возраст, Карина. Это цена долгого сна в земле. Того самого «Возвращения». Твоё тело может быть молодым, но энергия, что вернула его к жизни, — она оставляет следы. Серебро в волосах — один из самых безобидных.

Карина всё ещё смотрела в зеркало — но теперь не с ужасом, а с каким-то горьким, исследовательским интересом, поднесла руку к волосам, пропустила прядь сквозь пальцы.

Серебро. Не седина. Серебро — звучит почти красиво. Почти как награда.

— Безобидных? — переспросила Карина, и в голосе её мелькнула тень прежней иронии. — Значит, у других были следы похуже?

Дмитрий не ответил сразу, лишь посмотрел на неё тем долгим, изучающим взглядом, каким смотрят на боевого товарища, прошедшего через ад и выжившего — пусть и не совсем прежним:

— Значительно хуже, — сказал он, наконец. — У некоторых — когти вместо ногтей, глаза без зрачков, голоса, которые звучат, как скрежет металла о стекло. А у тебя — просто серебряные волосы. Поверь, это не проклятие, а почти комплимент от вселенной, — Дмитрий оттолкнулся от косяка и сделал шаг назад, в коридор. — Вода тебя ждёт. Мойся. А потом я покажу тебе кое-что.

— Что именно?

— Фотографию одной женщины, которая вернулась на двадцать лет раньше тебя. У неё была точно такая же седина. И знаешь что?

— Что?

— Она до сих пор жива. И неплохо устроилась в этом веке, — Дмитрий вышел.

Дверь закрылась — на этот раз мягко, почти бесшумно.

Карина осталась одна, посмотрев на кран, протянула руку, повернула — сначала робко, потом увереннее.

Вода хлынула из крана, горячая, парящая.

Карина невольно улыбнулась.

Волшебная штука.

Он не соврал.

Карина стянула платье через голову, перешагнула бортик ванны и встала под тугие струи. Вода потекла по плечам, по спине, по старым шрамам, смывая землю — слой за слоем, — и вместе с землёй уходило что-то ещё: страх, растерянность, холод могилы. А серебряные волосы остались. Но теперь, в свете электрической лампочки, они блестели почти красиво. Напряжение в её плечах медленно спадало — так отступает волна, оставляя после себя мокрый песок и пену. Карина медленно отвела полотенце от лица, снова посмотрела в зеркало на этот раз — спокойнее, без крика, без ужаса, с тем особым, изучающим прищуром, с каким полководец оценивает потери после битвы. Да, волосы серые. Да, лицо бледное. Но глаза — её. И еле заметный шрам на щеке — её. И позвоночник всё ещё держит спину прямо. Значит, она всё ещё она. Карина медленно моргнула своему отражению — почти как старой знакомой, с которой предстоит заново познакомиться:

— Я думаю, что дальше разберусь, буду начинать привыкать ко всему, — её взгляд смягчился на долю секунды — так быстро, что другой бы и не заметил.

Но он заметил.

Упрямая, гордая, не хочет показывать слабость.

Что ж, это ему это было знакомо. Он сам был такой же — сто лет назад, когда впервые открыл глаза в чужом веке. Дмитрий кивнул — просто, без лишних слов.

Он понимал: сейчас ей нужно не сочувствие, а пространство. Отступив на шаг, Дмитрий дал ей воздух, давая тишину, давая право побыть наедине с этим новым, странным миром, который начинался здесь, в тесной ванной комнате, с обычной горячей воды из крана:

— Зови, если что. Я буду в соседней комнате, — он указал на пушистое полотенце, висевшее на вешалке — простое, белое, без вензелей, затем взялся за дверную ручку и, прикрывая дверь, оставил небольшую щель — не из беспечности, а из осторожности.

Если она упадёт, если голова закружится, если снова накатит паника — он услышит.

Дмитрий добавил, уже с той лёгкой, суховатой иронией, что была его единственной уступкой нежности:

— И не пытайся пить воду из крана. Для этого есть стакан на полке.

Пауза.

Его голос стал чуть мягче — ровно настолько, чтобы она услышала не приказ, а заботу:

— Добро пожаловать в XXI век, Карина. Первый день всегда самый тяжёлый.

Дверь закрылась почти бесшумно. Только тихий щелчок замка.

Она осталась одна, постояла ещё мгновение, глядя на закрытую дверь.

Первый день. Значит, будут и другие.

Значит, он не собирался бросать её одну — по крайней мере, пока она не освоится.

Это успокаивает.

Карина повернулась к крану, протянув руку, тронула горячую воду.

Та потекла, заструилась, наполнила комнату паром и теплом.

Затем Карина взяла с полки стакан — простой, гранёный, такой же, как для чая, — налила воды, поднесла к губам и улыбнулась — впервые за эту бесконечную, странную, невозможную ночь.

XXI век. Горячая вода из стены.

Человек, который знает о смерти больше, чем любой священник.

И серебряные волосы, которые, кажется, не так уж и плохи. Карина шагнула в ванну, и вода сомкнулась над старыми шрамами, смывая остатки кладбищенской земли, унося их в слив — туда, где им самое место.

Первый день.

Она справится.

— Ты не выглядишь радостной, Мара, — заметила Кайя.

— Карина.

— Прости, привычка. Дмитрий — твой наставник, и вы не виделись почти два месяца. Разве ты не соскучилась по нему?