Смертоносная

Все, кого она знала…все, кого любила…они даже не прах — меньше, чем прах, забытые имена в церковных книгах, которые, может быть, даже не сохранились. Голова пошла кругом. Стакан в её руках дрогнул, и чай едва не выплеснулся через край. Карина зажмурилась, пытаясь остановить головокружение, но земля, казалось, уходила из-под ног. Как тогда, на поле боя, когда длинное османское копьё пронзило ей грудь, и она рухнула в высокую траву, глядя в чужое, балканское небо.

Он заметил.

Его рука — та самая, в шрамах, — легла поверх её пальцев, придерживая стакан.

— Дыши, — сказал Дмитрий негромко. — Это нормально. Голова всегда кружится, когда узнаёшь, что проспал больше века. Первый раз со мной такое случилось — я разнёс полкабинета. Ты держишься лучше.

Первый раз?

Эхом отозвалось в её затуманенном сознании.

Значит, у него был первый раз, и второй, и, может быть, третий.

Кто он такой, этот Дмитрий Резников, который знает о смерти больше, чем любой поп?

Карина открыла глаза, сделала вдох и выдох, ещё один.

— Я в порядке, — произнесла она, и голос почти не дрожал. — Рассказывай дальше. Я хочу знать всё.

Карина запустила руку в свои кудрявые, спутанные после могилы волосы. Пальцы застряли в колтунах, но она даже не поморщилась — просто рассеянно потянула прядь, глядя куда-то сквозь стол, сквозь стены, сквозь век, которого не застала:

— Как же всё запутано, — голос её звучал глухо, серьёзно, без истерики, но с той особой тяжестью, что бывает у людей, пытающихся собрать рассыпавшуюся картину мира. — Как так? Если я мертва, то почему я здесь? Что произошло такого в мире, что я встала?

Хороший вопрос.

Тот самый, который он сам задавал себе каждое утро уже…сколько?

Слишком долго, чтобы считать.

Дмитрий встал, не потому, что нуждался в движении.

Просто некоторые разговоры легче вести, когда между тобой и собеседником есть расстояние.

Дмитрий подошёл к окну, отдёрнул занавеску.

Ткань скользнула по карнизу с тихим шорохом, — и за стеклом открылась панорама безликих многоэтажек. Редкие огни в чужих окнах, мигающий фонарь во дворе, чей-то силуэт, спешащий по мокрому асфальту. Мир, который не знал ни османских пик, ни бальных платьев.

Дмитрий повернулся к ней, снова садясь напротив ближе, чем раньше — теперь между ними был только стол и два стакана остывающего чая.

— Не мир изменился. Изменилось нечто в самом мире — проснулось. Или его разбудили. Энергия, которую мы всегда носили в себе, та, что не давала нам умереть окончательно, — она вышла из равновесия, — силуэт его был чёток на фоне тёмного окна: широкие плечи, прямая спина, руки, сложенные на столе. — Явление называют «возвращением» или «пробуждением». Ты не единственная, Карина. Но одна из первых, кого я нашёл при своём уме. Я охотник на нежить. Ты знаешь, кто это такие?

Охотник на нежить?

Он сказал это так буднично, словно представился бухгалтером или инженером. В её время таких людей называли иначе — и боялись или почитали, или сжигали на кострах — в зависимости от настроения толпы.

Её взгляд стал непроницаемым — словно стальная дверь, захлопнувшаяся перед слишком болезненной правдой. Но голос остался ровным:

— Да. Знаю. Мы о них слышали. Королева Мария Терезия когда-то нанимала охотников на нечисть, — она помедлила, переваривая услышанное. — Много кто ещё проснулся? Остальные были в таком же хорошем состоянии, что и я? Или они были хуже?

Дмитрий произнёс это коротко и жёстко, без попытки смягчить удар:

— Хуже. Совсем плохи. Одни — без памяти, в ярости, как звери. Другие — не совсем целые. И физически, и ментально, — он сделал паузу, посмотрел на свой стакан, словно видел в чайной глади отражения тех, кого ему пришлось упокоить навсегда. — Тебе повезло. Ты сохранила разум и личность. Это редкая удача и большая ответственность.

Ответственность.

Перед кем? Перед мёртвыми? Перед живыми? Перед ним — этим странным человеком, который вытащил её из могилы и поит чаем?

Ей надо было подумать. Но сначала — смыть с себя кладбищенскую землю, которая всё ещё была под ногтями, в волосах, в складках платья. Запах сырой почвы — запах, который она, казалось, будет чувствовать вечно.

— Мне будет позволено помыться? — спросила Карина, и в голосе её мелькнула та особая, аристократическая деликатность, что не позволяет просить прямо, но даёт понять: это не просьба, а необходимость. — Я чувствую, что нужно. От меня пахнет могильной землёй. Покажите, как в вашем, — она запнулась, поправилась, — в нашем веке моются, если не в банях или бочках.

Дмитрий встал и направился к той самой узкой белой двери, открыл её, щёлкнул выключателем.

Внутри зажёгся свет, и оттуда донёсся тихий гул: то ли вентиляция, то ли водопроводные трубы, то ли само электричество пело свою невидимую песню.

Дмитрий стоял в дверном проёме, показывая движениями, как учитель — нерадивому, но любимому ученику:

— Это ванная комната. Здесь есть ванна — та самая «бочка», только приделанная к полу. Кран — это волшебная штука. Повернёшь в одну сторону — польётся холодная вода, в другую — горячая. Осторожно со смесителем, можно обжечься. И не удивляйся сливу в полу. Вода уходит сама. Бельё для тебя оставлю за дверью, чистое. Одежда…с ней мы разберёмся позже.

Он уже повернулся, чтобы уйти, когда она задала вопрос, которого не ожидал:

— Она будет сожжена, да? Или выброшена? — в её голосе мелькнуло что-то — понимание историка, или солдата, или просто человека, который привык, что от вещей, прошедших через смерть, избавляются без сантиментов.

Дмитрий покачал головой, ответил твёрдо, глядя ей прямо в глаза:

— Нет. Не сожжена. Я её почищу и сохраню. Это твоя история и броня. Просто на время ей стоит отдохнуть, — он указал на ванную. — Иди. Вода смоет землю, но не память, — и вышел, аккуратно притворив за собой дверь.

Вода смоет землю, но не память. Красиво сказано.

Интересно, он всегда так — или только для неё старался?

Она осталась одна в тесной, но чистой комнате, выложенной белым кафелем, сделала шаг к раковине, подняла глаза — и замерла. В зеркале на неё смотрела незнакомка. Бледное, осунувшееся лицо. Карие глаза, которые она помнила — но глубже, темнее, словно за ними стояла не одна жизнь, а несколько. И волосы. Её роскошные, тёмные кудри, её гордость, её девичья краса, ради которой она когда-то спорила с матерью, не желавшей отпускать дочь на войну…они были серыми.

Как у мыши, как у старухи, как у мертвеца…