Смертоносная

Скорее, её состояние было тяжёлым, словно наполненным невысказанным, что висело в воздухе между ними. Казалось, что каждое молчание здесь было насыщено смыслом, который не решались озвучить.

— Иногда молчание говорит громче слов, — наконец произнёс он почти шёпотом, словно боясь нарушить хрупкую тишину. — Особенно после такой недели. Используй его, осмысливай, но не застревай в прошлом. Оно уже не вернётся.

В темноте послышался её короткий, сдержанный выдох — возможно, это был почти смех, тихий и горьковатый одновременно:

— Я знаю, — сказала она, голос её был тихим, но в нём звучала решимость. — Трудно это осознавать, но я привыкну. Шаг за шагом. Хотя бы из своей вредности.

Он улыбнулся в темноте, и в его голосе прозвучала лёгкая ирония:

— Вредность — хороший двигатель. Упрямство — ещё лучше, — Дмитрий встал, и его тень упала на неё, словно мягкое покрывало. — Ладно. Настоящий отдых тебе нужнее, чем философские беседы в три часа ночи. Иди. Я тоже пойду на диван. На этот раз без книг, — он указал на дверь, словно приглашая её уйти.

— Побудешь со мной? — её голос прозвучал не как просьба или приказ, а скорее как тихое предложение, почти надежда.

Он замер. В полумраке можно было разглядеть, как его плечи напряглись на мгновение, а затем медленно расслабились:

— Я не лучшая компания для сна, — тихо проговорил Дмитрий, избегая прямого взгляда. — Кошмары. Вздрагивания. Это не безопасно. Но если тебе нужна просто близость, я могу посидеть на полу рядом, пока не уснёшь. Это максимум, на что я могу тебе позволить, и что могу позволить себе.

— Да, хотя бы так, — ответила она, и в её голосе звучала искренность и уязвимость. — Дмитрий, я не знаю, почему прошу, но побудь со мной рядом. Я плохо засыпаю, — её поза была прямой, словно она стояла на посту, а не готовилась ко сну.

Это было удивительно — видеть такую стойкость в момент слабости.

Дмитрий молча кивнул, взял одеяло с пола и устроился спиной к дивану на расстоянии вытянутой руки, тихо, глядя в темноту перед собой, он сказал:

— Если что, я услышу, — он сделал паузу. — И, Карина, просить о помощи — не слабость. Это здравый смысл.

Она вздохнула, словно пытаясь унять внутренний шум:

— Для меня странно засыпать и при этом не держаться за меч. Но я всегда трудно засыпала. Тишина на меня давит. У меня плохие воспоминания, связанные с ней, — её голос был тихим, но твёрдым, словно она проговаривала нечто важное для себя самой.

Он не поворачивался, но протянул руку назад и положил её на край дивана, ладонью вверх.

Жест одновременно отстранённый и предлагающий опору.

— Меч здесь, в углу, он никуда не денется. А тишину можно заполнить. Звуком дыхания, стуком сердца, шумом города за окном. Выбери что-то одно и сосредоточься на нём, пока не уснёшь, — Дмитрий говорил спокойно, словно передавая ей часть своего внутреннего мира, который редко открывал кому-либо. — Или думай о шагах, о том, что ты сделала сегодня. О снеге на языке, маленьких победах. Они перевешивают тишину.

— Лучше расскажи что-нибудь. О чём хочешь. О том, какое сладкое ты любишь. Я послушаю тебя, — её голос в темноте прозвучал тихо, почти ностальгически, словно она пыталась удержать в памяти что-то далёкое и тёплое.

Он замолчал на мгновение, словно копаясь в глубинах памяти, которая хранила десятки лет. В его глазах мелькнуло что-то трогательное, почти уязвимое:

— Медовые пряники, — наконец произнёс Дмитрий. — Тульские, тонкие, хрустящие, с тёплым пряным запахом. В детстве их пекли к Рождеству. Дом наполнялся ароматом корицы и гвоздики. Это был один из немногих запахов, который не ассоциировался у меня с войной или смертью, а с чем-то мирным и настоящим, — он замолчал, словно осознав, что сказал больше, чем хотел. — Теперь их можно купить в любом магазине круглый год. Но это уже не то.

Пауза повисла в воздухе, словно напоминая о том, что время не вернуть.

— А я любила шоколад, — тихо сказала Карина, и в её голосе появилась лёгкая, почти неуловимая мягкость. — Глупо, наверное. Но в детстве его недоставало.

— Не глупо, — ответил Дмитрий, задумчиво. — Сладости — это роскошь, которую мы часто отрицаем в себе, когда мир становится слишком суровым. Шоколад теперь тоже разный: горький, молочный, с перцем…Завтра купим. На десерт после урока. Считай это поощрением за первый день в новом мире, — он сделал паузу, словно пытаясь вложить в эти слова надежду. — Теперь спи. История на сегодня окончена.

Карина поправила одеяло на себе, и в темноте её голос прозвучал чуть робко:

— Только не уходи.

Его пальцы непроизвольно сжались вокруг её талии на мгновение.

Тёплое, почти бессознательное движение, редкое для его обычно сдержанной манеры:

— Не уйду, — тихо, но твёрдо ответил он, не отнимая руки, позволяя Карине держать её. — Я дал слово. А моё слово — это всё, что у меня осталось.

В темноте её дыхание постепенно стало глубже и ровнее, словно она, наконец, почувствовала себя в безопасности.