Страница 31 из 34
Глава 24: Никогда
Глава 24: Никогда
Шэйн Лоро
В гостиницу мы вернулись под утро.
Я нёс её на руках — маленькую, лёгкую, почти невесомую. Она не просилась, не говорила, просто прижималась ко мне и молчала.
Впервые — молчала не потому что не могла говорить. А потому что не хотела.
Я уложил её на футон, укрыл одеялом, сам сел рядом. В комнате горела одна свеча — та самая, что освещала наши ночи. За окном серело небо, дождь кончился, но тени ещё держались.
Моник смотрела на меня.
Глаза огромные, влажные. На губах — следы от ниток. Красные полосы, рубцы, которые скоро заживут. Она то и дело проводила по ним пальцами, будто не верила, что они свободны.
— Шэйн, — шепнула она.
— Я здесь.
— Шэйн.
— Здесь.
— Шэйн.
Я усмехнулся:
— Я не уйду. Можешь не проверять.
Она улыбнулась. Слабо, робко — как ребёнок, который впервые пробует улыбаться.
— Прости, — сказала она.
— За что?
— За всё. За те слова. За то, что я... что во мне столько боли. Твоей боли.
Я лёг рядом, притянул её к себе.
— Ты не виновата, что носишь моё дерьмо. Я сам его туда сложил. Годами.
— Но ты слушал... и не убил...
— А ты хотела, чтоб убил?
Она промолчала.
Я приподнялся на локте, заглянул в глаза:
— Ты хотела, чтоб я тебя убил?
— Я хотела, чтобы ты не слышал этого, — прошептала она. — Я готова была сама... всё что угодно... только бы ты не смотрел так... с этой болью...
— Дура.
— Знаю.
Я вздохнул, лёг обратно, прижимая её крепче.
— Слушай сюда, Моник. И запоминай. Потому что повторять не буду.
Она замерла.
— Я мог тебя убить. Сегодня. Там, в храме. Кинжал был в руке. Я уже занёс его.
Она вздрогнула.
— Но хуже, — продолжал я. — Если бы я ударил — ты бы не умерла. Ты бы стала... другой. Старуха сказала — нити увьют глаза, ноздри, уши. Слепая, немая, глухая. Но привязанная ко мне навечно. В каждом отражении. Всегда рядом. И никогда...
Я замолчал, потому что картинка встала перед глазами.
Моник в углу. С нитками на глазах. На ушах. На носу. Стоит и не видит меня. Не слышит. Не чувствует. Только присутствует — вечная тень, вечное напоминание.
И я, сходящий с ума от этого зрелища, разбивающий зеркала, в которых она есть, но не видит меня.
Я дёрнулся, мотнул головой, отгоняя видение.
— Никогда, — сказал я вслух. — Никогда так не будет. Слышишь? Я лучше сам сдохну, чем позволю этому случиться.
Моник прижалась ко мне:
— Не сдохнешь. Я не дам.
— Охранять меня будешь?
— Всегда.
Я усмехнулся, поцеловал её в макушку.
— Люблю тебя, — сказал я. — Впервые говорю это вслух и не пьяный. Люблю. Ты — моё проклятие, моя боль, моя тварь, моя Моник. И я никому не дам тебя обидеть. Даже себе.
Она заплакала.
Чёрные слёзы текли по щекам, падали на мою руку, на одеяло.
— Прости, — шептала она. — Прости, прости...
— За что ты опять?
— Я плачу... чёрным... я всегда буду чёрным...
— Мне плевать, — сказал я. — Хоть зелёным, хоть синим. Ты — моя. И слёзы твои — мои.
Я целовал её мокрые щёки, её губы в рубцах, её закрытые глаза.
— Спи, — сказал я. — Утро скоро. А завтра у нас будет новый день. Первый день, когда ты можешь говорить. И мы будем говорить. Обо всём. И о любви, и о боли, и о дерьме, которое во мне накопилось. Мы будем говорить, пока не выговоримся оба. А потом начнём жить.
— Жить? — переспросила она.
— Да. Жить. По-настоящему. Вместе.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
— Хорошо, — шепнула.
И заснула.
Прямо у меня на руках, тёплая, пахнущая грушами, с рубцами на губах и чёрными дорожками на щеках.
Самая красивая.
Я смотрел, как разгорается рассвет за окном, и думал о том, что всё могло быть иначе.
Что мы могли не дожить до этого утра.
Что я мог её убить.
Что мог сделать вечной пленницей без чувств.
Но не сделал.
Потому что вовремя пришёл монах. Потому что я успел понять. Потому что любовь оказалась сильнее страха и боли.
— Моя Моник, — прошептал я. — Моя тварь. Моё сердце.
Она вздохнула во сне и улыбнулась.
И я закрыл глаза, впервые за долгие годы чувствуя покой.
Настоящий покой.
Который не надо заливать саке.
Который просто есть.
Потому что она есть.