Страница 30 из 34
Глава 23: Прости
Глава 23: Прости
Моник
Свобода оказалась болью.
Когда последняя нитка упала с губ, я почувствовала радость. Такую яркую, такую чистую, что сама испугалась. Губы, впервые ничем не стянутые, шевелились, пробовали воздух, кровь текла по подбородку — и это было прекрасно.
Я посмотрела на него.
Он сидел напротив, сжимая в руке кинжал, и ждал. В глазах — надежда, страх, любовь.
Я открыла рот, чтобы сказать его имя.
Просто имя. Шэйн.
И вместо этого из горла полезло:
— Ты думал, что мать тебя бросила потому что ты плохой...
Нет!
Я зажала рот руками, но слова текли сквозь пальцы, как чёрная кровь сквозь раны.
— Ты хотел умереть после дракона, но было страшно...
Нет, нет, нет!
Я смотрела на него и видела, как меняется его лицо. Как боль входит в него с каждым моим словом. Как рука с кинжалом вздрагивает.
Я не хотела.
Я не хотела быть его болью.
Я не хотела, чтобы он это слышал.
Я хотела сказать ему: «Я люблю тебя. Спасибо, что снял нитки. Ты самый лучший. Ты мой».
А говорила гадости. Грязные, страшные, те, что он прятал глубоко внутри.
Я смотрела на кинжал в его руке и готова была сама вырвать его, отрезать себе язык, замолчать любой ценой. Или уйти в тени — пусть сожрут, пусть разорвут на части, только бы не видеть эту боль в его глазах.
— ...ты боишься, что я уйду, как только смогу...
Я не уйду! Я никогда не уйду! Я люблю тебя, дурак!
— ...ты думаешь, что недостоин любви...
Достоин! Самый достойный из всех!
— ...ты...
Я захлёбывалась словами, которые не могла остановить. Каждое было ножом — ему в сердце, мне в душу.
Я видела, как он заносит кинжал.
И мысленно кричала: «Ударь! Убей! Только не смотри так! Только не смотри на меня с этой болью!»
Но вместо удара он отбросил кинжал.
Опустился на колени.
И сказал: «Говори. Я выдержу».
Я смотрела на него сквозь слёзы. Сквозь слова, которые всё ещё лились. Сквозь эту проклятую магию, что рвала меня изнутри.
Он слушал.
Он принимал.
— ...ты боишься, что я перестану тебя любить, когда увижу всего...
Нет! Я видела тебя всего! Все эти годы! И люблю!
— Шэйн, — выдохнула я, когда слова наконец затихли.
Просто имя.
Он обнял меня.
И я заплакала. Навзрыд, как ребёнок, прижимаясь к нему, чувствуя, как его руки гладят меня по спине, по голове, по мокрым щекам.
— Прости, — прошептала я. — Прости, прости, прости...
— За что? — он отстранился, заглянул в глаза.
— За эти слова. За боль. Я не хотела...
— Знаю, — он вытер слёзы с моего лица. — Я знаю, что не хотела. Я видел.
— Я люблю тебя, — сказала я. Впервые — голосом. — Я всегда тебя любила. С первого дня. С первого отражения.
Он улыбнулся.
— Знаю, — сказал он. — И я тебя. Тоже с первого дня. Только доходило долго.
Я рассмеялась сквозь слёзы.
Смех получился хриплым, странным — непривычным для губ, которые никогда не смеялись вслух.
— Красиво смеёшься, — сказал он.
— Врёшь.
— Немного. Но привыкну.
Мы сидели в развалинах храма, обнявшись, а вокруг нас затихали тени. Старуха исчезла — то ли сбежала, то ли монах её прогнал. Монах стоял на пороге, смотрел на нас и улыбался.
— Ну что, внучок, — сказал он. — Принял боль?
— Принял, — ответила я за него.
Монах кивнул:
— Тогда живите. Долго и счастливо. Как в сказках.
— В наших сказках не бывает долго и счастливо, — усмехнулся Шэйн.
— Значит, теперь будет, — ответил монах и ушёл в ночь.
Мы остались одни.
Луна светила сквозь разбитую крышу, и в её свете я видела его лицо. Самое любимое. Самое родное.
— Шэйн, — позвала я.
— М?
— Я могу говорить.
— Знаю.
— Я могу сказать, что люблю тебя.
— Уже сказала.
— Я могу сказать это ещё раз.
— Говори.
— Люблю.
— И я.
— Люблю.
— Слышал.
— Люблю.
— Заткнись, — он улыбнулся и поцеловал меня.
Впервые — по-настоящему. В губы, свободные от ниток. Вкус крови, слёз и счастья.
Я задохнулась.
И поняла — это стоило всей боли.
Это стоило того, чтобы пройти через тьму, через голодные тени, через слова, которые резали без ножа.
Ради этого момента.
Ради него.
Ради нас.