Страница 29 из 34
Глава 22: Голос
Глава 22: Голос
Шэйн Лоро
Она открыла рот.
Губы, впервые свободные от ниток, дрожали. Кровь — красная, живая — текла по подбородку, капала на камни.
Тихий выдох.
Непривыкшие к свободе губы пробовали воздух, шевелились беззвучно.
А потом слова полились.
— Ты... — голос хриплый, сорванный, как будто она никогда им не пользовалась. — Ты думал, что мать тебя бросила потому что ты плохой... ты помнишь тот день... когда она ушла и не вернулась... ты сидел и ждал три дня... а она не пришла...
Я замер.
— Первый дракон... ты убил его и думал — теперь все увидят, какой ты... а им было плевать... ты им был нужен только чтобы убивать... а когда убил — отошли в сторону...
— Моник... — выдохнул я.
Но она не могла остановиться.
Слова лились, как кровь из раны. Грязные. Болезненные. Те, что я сам себе говорил ночами, когда не мог уснуть. Те, что прятал глубоко под замок, заливал саке, забивал чужими телами.
— Принцесса... ты знал, что она тебя предаст... ты знал это ещё когда лез в башню... но надеялся... дурак... всегда надеялся... а она плюнула в лицо...
— Замолчи, — прошептал я.
— ...ты думал, что хоть проклятие тебя ненавидит по-настоящему... а не любит притворно... ты рад был что я есть... потому что хоть кто-то смотрит на тебя... даже с ненавистью...
— Замолчи!
— ...а когда понял, что я люблю — испугался... потому что любовь предают... все предают... ты хотел убить меня, чтобы не ждать, когда я тебя предам...
Я не заметил, когда в руке снова оказался кинжал.
Старухин, кривой, чёрный.
Он сам пришёл в ладонь.
— ...ты слабый... ты никто... ты убиваешь, потому что не умеешь жить... ты спишь с чужими, потому что боишься своих... ты...
Я занёс руку.
Она смотрела на меня. Говорила и смотрела. И в глазах её была такая боль, такая мука, что хоть волком вой.
Она не хотела это говорить.
Она пыталась сдержать — я видел, как дрожат губы, как она зажимает рот руками между словами, но слова всё равно вырывались. Толкало их что-то изнутри, неподвластное ей.
Кинжал дрогнул в моей руке.
— Убей её! — зашипела старуха из темноты. — Убей — и станет вечной! Будет с тобой всегда! В каждом отражении! Немая, слепая, но твоя!
Я замер.
И в этот момент на пороге храма появилась белая фигура.
Монах.
Тот самый, из гостиницы.
Стоял в свете луны, сжимая в руках свой деревянный ящик, и смотрел на меня.
— Прими боль, внучок, — сказал он тихо. — Слушай её. Убьёшь — и вечность себе не простишь.
— Она говорит! — рявкнул я. — Про всё... про всё, что я прятал...
— Знаю. Это ты сам говоришь. Её устами. Магия старухи развязала то, что ты годами затыкал. Она не хочет это говорить. Видишь?
Я посмотрел на Моник.
Она зажимала рот руками, но слова всё равно сочились сквозь пальцы:
— ...ты боишься, что я уйду... как мать... как принцесса... как все... ты боишься любить, потому что любовь делает слабым...
По щекам её текли слёзы. Чёрные. Красные. Перемешанные.
— Видишь? — повторил монах. — Она мучается больше твоего.
Старуха зашипела, вскочила, замахала руками:
— Пошёл вон, старый пень! Не лезь не в своё дело! Она моя! Он мой! Я их кровь заберу!
— Ты уже взяла золото, — спокойно ответил монах. — Этого довольно. Душу оставь.
Они заспорили, зашипели, но я почти не слышал.
Я смотрел на Моник.
На то, как она корчится от каждого слова, которое вылетает из её рта. Как пытается заткнуться — и не может. Как слёзы текут по щекам.
Она не хочет это говорить.
Она мучается.
А я стою с кинжалом и думаю — ударить?
— Моник, — позвал я тихо.
Она подняла глаза.
— Ты меня слышишь?
Она кивнула, не переставая говорить:
— ...ты думал, я не знаю, как ты плакал ночами... когда никто не видел... я видела... я всегда видела...
— Я знаю, — сказал я. — Ты всегда была рядом.
— ...ты ненавидишь себя больше, чем других... ты...
— Знаю.
Я шагнул к ней.
— ...ты хочешь убить меня, чтобы не слышать этого...
— Нет, — сказал я. — Не хочу.
Я опустился на колени перед ней. Отбросил кинжал в сторону. Он звякнул о камни и покатился во тьму.
— Говори, — сказал я. — Говори всё. Я выдержу.
Она смотрела на меня сквозь слёзы. Губы её шевелились, выдавая очередную гадость:
— ...ты боишься, что я уйду, как только смогу...
— Не уйдёшь.
— ...ты думаешь, что недостоин любви...
— Знаю.
— ...ты...
Я прижал палец к её губам.
— Тише, — сказал я. — Я слышу. Я слышу тебя. И себя слышу. И всё это — моё. И я принимаю.
Она замерла.
Губы её перестали двигаться. Слова застряли в горле.
— Принимаю, — повторил я. — Всю боль. Весь страх. Всё дерьмо, что я в себе носил. Принимаю. И тебя принимаю. Всю. Такую, какая есть.
Она всхлипнула.
И замолчала.
Впервые — замолчала сама. Не потому что нитки, не потому что магия. Просто — замолчала.
— Моник? — позвал я тихо.
Она открыла рот.
— Шэйн, — сказала она.
Просто моё имя.
Голосом. Настоящим, живым, хриплым от долгого молчания.
— Шэйн...
— Я здесь, — ответил я. — Я здесь, Моник.
Она упала в мои объятия, и я прижал её к себе, чувствуя, как она дрожит, как плачет, как шепчет моё имя снова и снова.
А за спиной шипела старуха, и монах читал молитвы, и тени разбегались в стороны.
Мне было плевать.
У меня в руках говорило моё проклятие.
И говорило оно не гадости.
Оно говорило моё имя.