Страница 1 из 34
Пролог
Моник
Мой рот зашит красными нитями.
Шёлк грубый, он режет губы, и если бы я могла плакать, слезы давно бы пропитали эти стежки насквозь, сделав их слабыми. Но я не могу. Призраки не плачут. Призраки только смотрят.
Я смотрю на него.
Шэйн Лоро. Убийца драконов. Генерал, который поверил в благодарность принцесс и выпил свою награду до дна — полную чашу проклятия.
Сейчас он сидит у зажженного фонаря в дешёвой гостинице на окраине Киото. Дождь барабанит по бумажной сёдзи, и в щели задувает холод. На столе стоит бутылка саке и глиняная кружка. Он пьёт уже третий час. Пьёт, чтобы забыть, как горела его плоть, когда проклятие впивалось в кости. Пьёт, чтобы не видеть меня.
Но я здесь. Я всегда здесь.
Он видит меня в мутном стекле, в лужицах пролитого саке на тёмном дереве, в лезвии своего клинка, который никогда меня не разрезал.
Клинок драконоборца бессилен против тени.
В его глазах я — насмешка богов. Хрупкая девушка с изящной фигурой и слишком бледной кожей, застывшая за его спиной в отражении. Мои губы стянуты в вечном молчании алой нитью. Я — его боль, обретшая лицо.
Сегодня он снова попытается меня убить.
Я вижу это по тому, как его пальцы сжимают край стола. Как дёргается шрам на скуле — память о том драконе, в башне. Он ненавидит меня. Ненавидит за то, что я — напоминание. За то, что принцесса была рукожопой и вместо того, чтобы просто сжечь его боль, она выплюнула заклинание, соткав меня из его агонии.
Он поворачивает голову к старому, треснувшему зеркалу в углу.
Я смотрю на него оттуда. Жуткая кукла в вязкой темноте. Он не вздрагивает. Он уже привык.
— Опять пялишься, тварь? — голос у него низкий, хриплый от саке и табачного дыма. В нём всегда эта насмешка. Даже когда он зол. Даже когда ему больно. — Нравится смотреть, как мужик напивается? Или ждёшь, когда я подохну, и ты наконец-то развеешься?
Я качаю головой. Медленно. Чтобы он видел.
Я не хочу, чтобы он умирал. Я хочу защищать. Я хочу объяснить, что та тварь с щупальцами, что ждала его у реки, я её отогнала. Что я отвожу беду от его спины каждый раз, когда он спит беспробудным сном.
Но я молчу. Нити стягивают губы туже любой клятвы.
— Ты даже не лаешь, — усмехается он, и в этой усмешке столько горечи, что хоть ложкой ешь. — Хуже собаки. Только место занимаешь в отражениях.
Он делает глоток, запрокидывает голову, и кадык дёргается на жилистой шее. Шэйн красив. Даже злым, даже пропащим. В нём есть та дикая, опасная грация хищника, который залёг на дно, но всё ещё смертельно опасен.
— Ладно, — ставит кружку. — Хватит на сегодня лицезреть твою немую рожу.
Он встаёт. Идёт к зеркалу. В руке появляется кинжал — не тот тяжёлый меч для драконов, а лёгкий, для людей. Для таких тварей, как я.
Я не отвожу взгляда. Я смотрю на него из зазеркалья.
Удар. Звон. Осколки брызгают в стороны.
Моё отражение дробится на тысячу кусков, разлетается по полу.
— Тва-а-арь... — выдыхает он, опираясь рукой о раму.
Он весь дрожит. От ярости. От бессилия. Рука порезана стеклом, и по пальцам течёт кровь, тёмная, почти чёрная в тусклом свете.
Я появляюсь в самом крупном осколке у его ног. Смотрю снизу вверх. На моём лице застыла печаль, которую он не может прочитать.
Шэйн замирает. Смотрит на меня, на свою кровь, на нити на моих губах.
— Ты... ты даже не исчезаешь, — шепчет он, и впервые в его голосе я слышу не злость, а что-то похожее на усталость. На тоску.
Я протягиваю руку из осколка. Мой призрачный палец касается его тени на полу. Это всё, что я могу сделать. Сказать: «Я здесь. Я рядом. Прости».
Он отшатывается, будто обжёгся.
— Пошла вон, — цедит сквозь зубы. — Вон!
Я исчезаю. Не потому что он приказал. А потому что вижу — ему слишком больно на меня смотреть.
Я растворяюсь в темноте, чтобы появиться снова. Завтра. Послезавтра. Всегда.
Он назвал меня Моник. В один из таких вечеров, когда был пьян в стельку.
— Даже у твари должно быть имя, — сказал он тогда, кривя губы в усмешке. — Чтобы было кого матом крыть, когда ты снова вылезешь из унитаза или ещё откуда.
Мне понравилось. Моник.
Так меня назвал он. Значит, я существую. Значит, я нужна ему хотя бы для того, чтобы посылать проклятия.
А значит, у меня есть цель.
Я буду беречь его. Даже если он никогда не узнает. Даже если его руки, убивающие драконов, будут снова и снова разбивать зеркала.