Страница 27 из 34
Глава 20: Свет и тьма
Глава 20: Свет и тьма
Шэйн Лоро
Утро началось с дождя.
Серого, мелкого, бесконечного. Он барабанил по крыше, стекал по стёклам, заливал улицы. В комнате было сыро и холодно, но мне плевать.
Я сидел на футоне, прислонившись спиной к стене, и смотрел, как она сидит рядом.
Моник.
Днём, при свете, она редко могла быть физической. Но дождь давал тени. Тени заполняли комнату, и в их густоте она обретала плоть.
Просто сидела рядом. Положив голову мне на плечо. Тёплая. Пахнущая грушами.
Я гладил её по волосам и чувствовал покой.
— Хорошо, — сказал я тихо. — Что дождь.
Она улыбнулась. Сквозь нитки.
В дверь постучали.
— Господин Шэйн! — голос хозяина гостиницы, испуганный и суетливый. — Господин! К вам монах пришёл! Из храма! Говорит, после убийства исповедаться полагается!
Я замер.
Моник дёрнулась, хотела исчезнуть, но я придержал её за руку.
— Сиди, — шепнул я. — Послушаем.
— Да и с этим... — продолжал хозяин за дверью. — Ну, с проклятием вашим может помочь. Ладан да бумажки с заговорами принёс! Впустить?
Я усмехнулся:
— Впусти. Посмотрим на чудотворца.
Дверь открылась.
Вошёл старик. Высокий, худой, в тёмной рясе, с длинной седой бородой и глазами, которые видели слишком много. В руках он нёс деревянный ящичек, от которого пахло ладаном и старостью.
Моник сжалась рядом со мной, но не исчезла. Храбрая.
Монах остановился на пороге, оглядел комнату, меня, пустоту рядом. Но я знал — он видит.
— Мир этому дому, — произнёс он глухо.
— Саке хочешь? — спросил я, не двигаясь.
— Не пью.
— А зря. Помогает.
Он подошёл ближе, поставил ящик на стол, открыл. Внутри лежали свитки, какие-то амулеты, пучки сухих трав.
— Я слышал, ты тварь убил в порту, — сказал монах. — За это спасибо. Люди боялись в море выходить.
— Не за что. Заплатили.
— Но дело не в этом, — он посмотрел прямо на меня. Точнее — чуть левее. Туда, где сидела Моник. — Дело в том, что ты носишь.
Я напрягся:
— И что же я ношу?
— Проклятие, — просто ответил монах. — И боль. Много боли. И тоску. И одиночество. Всё это собралось в форму и теперь живёт с тобой.
— Ты видишь?
— Вижу. Девочку с твоими глазами и твоими волосами. И ртом, зашитым красными нитями.
Я переглянулся с Моник. Она смотрела на монаха с интересом и опаской.
— Ты пришёл изгнать её? — спросил я спокойно.
Монах покачал головой:
— Я пришёл предложить путь. Другой путь.
Он достал из ящика стопку бумажек с иероглифами и пучок ладана.
— В душе боль уймёшь — и проклятие спадёт, — сказал он. — Я помогу. Молитвы, очищение, покаяние. Она уйдёт тихо, без боли. Растворится, как сон.
Я молчал.
— Не нужно, — сказал я наконец. — Не нужно мне, чтобы оно спадало, старик. Другого хочу.
Монах замер:
— Другого?
— Нити снять хочу. Чтобы говорила. Чтобы осталась.
Он долго смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Моник. Потом снова на меня.
— Ты знаешь, что она — часть тебя? — тихо спросил он. — Твоя боль. Твоё одиночество. То, что ты годами затыкал.
— Знаю.
— И хочешь, чтобы это говорило?
— Хочу.
Монах вздохнул, закрыл глаза, покачал головой.
— Не иди ты к старухе той, внучок, — сказал он устало. — Беду накличешь.
Я усмехнулся:
— Откуда про старуху знаешь?
— Знаю. Все тёмные в городе друг про друга знают. Она сильная, но гнилая. Сделает, что просишь, но цену возьмёт такую, что не расплатишься.
— Я заплачу.
— Не золотом, — перебил монах. — Душой. Частью тебя. Тем, что дороже денег.
Я сжал руку Моник. Она ответила — тёплыми пальцами, дрожащими, но крепкими.
— Послушай старика, — продолжал монах. — Я священник. Много видел. И девочку в зеркале вижу — с твоими волосами и глазами. Проклятие твоё. А рот... ты же сам его закрыл.
Я дёрнулся:
— Что?
— Твоё желание их связало, — монах кивнул на нитки. — Ты так хотел, чтобы боль молчала, чтобы тоска не кричала, чтобы одиночество не выло по ночам — что заставил её замолчать. Сам. Не принцесса. Не магия. Ты.
Моник посмотрела на меня. В глазах её не было упрёка. Только понимание.
— Уйми боль сам, — тихо сказал монах. — Прими её. Отпусти. Не гони, не затыкай, не топи в саке. Просто прими. И само оно развяжется.
— И она исчезнет, — закончил я. — Ты не колдун, тебе о том не известно, священник.
Монах покачал головой:
— Я добро и свет, внучок. А старуха та — тьма. Гниль она. Подумай.
Он закрыл ящик, поднялся.
— Я не настаиваю. Лишь предлагаю пути. А теперь... — он посмотрел на меня с неожиданной теплотой. — Исповедайся, если есть желание. Облегчи душу.
Я молчал долго.
Моник сжимала мою руку.
— Не в чем мне исповедоваться, — сказал я наконец. — Кроме одного греха.
— Какого?
— Я слишком долго ненавидел то, что должен был любить.
Монах кивнул:
— Это уже начало. Подумай о моих словах. Я буду в храме у порта. Придёшь — приму.
Он вышел.
Дождь за окном не стихал.
Я сидел, сжимая руку Моник, и смотрел в стену.
— Ты слышала? — спросил я тихо.
Она кивнула.
— Что думаешь?
Она пожала плечами. Потом взяла мою руку, поднесла к своим губам, провела пальцем по ниткам.
Ты сам меня зашил. Ты сам можешь и снять.
— Но если сниму по-доброму — ты исчезнешь?
Она не знала. Развела руками.
Я вздохнул.
— Значит, к старухе. Рискнём.
Она прижалась ко мне.
— Я не хочу тебя терять, — сказал я. — Лучше пусть ты говоришь любую боль, чем молчишь в никуда. Лучше ты будешь рядом и мучить меня словами, чем исчезнешь в свете.
Она подняла голову, посмотрела в глаза.
И я увидел в них то же, что чувствовал сам.
Выбор сделан.
Осталось дожить до полнолуния.