Страница 25 из 34
Глава 18: Песенка
Глава 18: Песенка
Шэйн Лоро
Утро в портовой таверне — зрелище не для слабонервных.
Вчерашние герои дрыхли мордами в лужах пролитого пойла. Рыбаки, успевшие пропить улов, перекрикивались матом через зал. Две девицы сомнительной чистоты делили какого-то купца, зажав его в углу.
А я сидел за лучшим столом, жрал рисовые лепёшки с рыбой и запивал саке, которое таскали бесплатно.
Статус обязывает.
— Господин герой! — подбежал хозяин с очередным подносом. — Ещё саке? Ещё рыбы? Может, девочек?
— Саке оставь, остальное забери.
Он закивал, расставил бутылки и умчался.
Я оглядел зал. На меня косились, шептались, тыкали пальцами. Драконоубийца! Тот самый, что вчера тварь портовую завалил! Герой!
Сколько пафоса.
Но приятно. Пусть. Пусть потешат моё самолюбие. После стольких лет, когда меня проклинали, гнали и боялись, — почему бы не побыть героем хотя бы денёк?
Я отхлебнул саке, довольно жмурясь.
В отражении медного подноса на стене мелькнула тень. Моник. Улыбалась. Сквозь нитки.
— Нравится? — шепнул я. — Смотри, как люди радуются.
Она кивнула.
Я допил саке, налил ещё. Настроение было отличное. Золото в кармане, Моник рядом, до полнолуния почти три недели — можно и расслабиться.
В зале становилось шумно. Подходили мужики, хлопали по плечу, предлагали выпить. Я не отказывался. Пусть.
— Господин! — какой-то пьяный рыбак тряс мою руку. — Вы герой! Вам памятник надо поставить!
— Лучше саке поставь, — усмехнулся я.
Зал грохнул смехом. Кто-то заказал ещё выпивки.
И в этом гвалте, в этом шуме, в этом всеобщем веселье вдруг пробился детский голос.
Тонкий, звонкий, он перекрыл пьяные крики и звон кружек.
— А не тот ли ты драконоборец, которого принцесса Ли прокляла?
Тишина.
Резкая, внезапная, как удар под дых.
Все замерли. Повернулись к стойке, где стоял мальчишка — сын хозяина, лет двенадцати, с метёлкой в руках и любопытными глазищами.
— Ну из песенки той... — продолжил он, не чувствуя, как меняется воздух в зале. — Драконоубийца дракона убил, принцессу из плена он спас, была ночь любви, а на утро она героя того прокляла...
Он замолчал, заметив, что все на него смотрят.
— Чего? Я только спросил...
Я сидел не двигаясь.
В ушах гудело.
Песенка. Твою мать. Песенка.
Про меня.
Про принцессу.
Про ту ночь, которой не было.
Про проклятие, которое сожрало мою жизнь.
— Господин... — хозяин подбежал, замахал руками, утаскивая мальчишку. — Простите, глупый, мамка плохо воспитала, уши надеру...
— Стой, — сказал я.
Голос прозвучал хрипло, но твёрдо.
Все замерли.
— Подойди, — позвал я мальчишку.
Тон парень замер, побледнел, но метёлку не бросил. Хозяин замер рядом, готовый в любой момент закрыть сына собой.
— Я не кусаюсь, — усмехнулся я, но усмешка вышла кривой. — Иди сюда. Расскажи песенку.
Мальчишка подошёл. Храбрый, мелкий.
— Там немного, господин. Всего несколько куплетов. Бродячие певцы поют иногда.
— Спой.
Он сглотнул, оглянулся на отца, потом запел.
Тонко, немного фальшивя, но слова выговаривал чётко.
Драконоубийца дракона убил,
Принцессу из плена он спас,
Красавица ночью его наградила,
А утром прокляла тотчас.
За то, что убил он дракона не так,
За то, что не так её спас,
За то, что посмел на неё посмотреть,
За то, что не вспомнил про нас.
Проклятие стало его тенью,
Преследует по пятам,
Никто не протянет руки ему,
Никто не поможет там.
Мальчишка замолчал.
В зале стояла тишина. Даже пьяные протрезвели.
Я смотрел в одну точку перед собой. В медный поднос на стене, где в отражении стояла Моник.
Она смотрела на меня. Глаза огромные, полные боли. Не своей — моей.
— Господин... — пискнул мальчишка. — Простите, я не хотел...
— Иди, — сказал я тихо.
Он выдохнул и исчез за стойкой быстрее, чем мышь.
Я допил саке. Налил ещё. Выпил залпом.
— За то, что убил он дракона не так, — повторил я вслух. — За то, что не так её спас. За то, что посмел на неё посмотреть...
В голове прояснилось.
— Красиво врут, — усмехнулся я. — Не было ночи любви. Не было награды. Была благодарность на словах и удар в спину. Была рукожопая магия и проклятие, которое должно было меня убить.
Я посмотрел в отражение. Моник не отводила взгляда.
— А оно... сбой дало, — добавил я тише. — И вместо смерти родилась ты.
Она кивнула.
— И всё это время ты просто была рядом. А я...
Я замолчал, потому что голос сорвался.
В зале начали потихоньку расходиться. Кто-то утаскивал пьяных, кто-то делал вид, что ничего не слышал. Хозяин метнулся к стойке и наливал мне саке, не дожидаясь заказа.
— Господин, — зашептал он. — Не берите в голову. Певцы эти... врут всё. Мы вам верим. Вы герой.
Я посмотрел на него.
— Герой, — повторил я. — Ага. Герой, который годами ненавидел единственное существо, которое его любило.
Я встал, бросил на стол золотой — больше чем надо, плевать — и пошёл к выходу.
Моник скользила за мной тенью. В каждой луже, в каждом стекле, в каждом отражении.
На улице я остановился, прижался лбом к холодной стене.
— Ты слышала? — спросил я хрипло. — Про ночь любви. Которой не было. А я всё равно проклят. За то, чего не делал.
Она появилась рядом. Физическая, настоящая, подошла вплотную. Обняла со спины, прижалась щекой к спине.
Тёплая.
Пахнет грушами.
— Моник, — выдохнул я. — Как ты можешь меня любить после всего? После того, как я тебя ненавидел? После тех баб? После всего дерьма, которое я тебе причинил?
Она обошла меня, встала напротив. Подняла руку, прижала палец к моим губам.
Потом к своим ниткам.
Потом к моему сердцу.
Потом к тому месту, где у неё должно быть сердце.
Мы оба знали ответ.
Потому что любовь не считает. Не помнит обид. Не требует справедливости.
Она просто есть.
— Чокнутая, — прошептал я. — Чокнутая моя тварь.
Я прижал её к себе и стоял так посреди улицы, пока прохожие обходили нас стороной, думая, что герой просто обнимает воздух.
Пусть думают.
У нас есть мы.