Страница 11 из 34
Глава 6. Накормить проклятие
Глава 6. Накормить проклятие
Шэйн Лоро
Она вернулась.
И я впервые за долгое время... рад. Чертовски рад.
Я даже не думал, что умею так радоваться. Думал, во мне всё выгорело — после драконов, после проклятия, после принцессы, после лет одиночества, когда единственным собеседником было отражение с зашитым ртом.
Ан нет.
Сижу на полу в луже её чёрной крови, смотрю, как она прижимается губами к моему запястью, и чувствую такое, чего не чувствовал никогда.
Даже когда первого дракона завалил — была гордость, азарт, адреналин. Даже когда с первой девицей переспал — было приятно, но быстро прошло. Даже когда меня из чрева матери вытащили на свет — я, говорят, орал благим матом, но скорее от недовольства, что в этот паршивый мир попал.
Сейчас всё иначе.
Сейчас внутри разливается что-то тёплое, тягучее, почти забытое. Я шарил в памяти, пытаясь найти название этому чувству, и нашёл только одно слово.
Счастье.
Твою мать. Я, Шэйн Лоро, убийца драконов, циничный мерзавец, который никого не любил и не собирался, — я счастлив. Потому что моё проклятие вернулось и пьёт мою кровь.
Дожил.
Шут, блин.
Она пьёт осторожно, маленькими глотками. Я чувствую, как она борется с собой — инстинкты рвут её в клочья, требуют пить больше, быстрее, а она сдерживается. Берёт ровно столько, чтобы выжить.
Умница.
Глажу её по голову свободной рукой. Волосы у неё мягкие, странно. Я думал, у проклятий волосы как пакля, а тут шёлк почти. И пахнет от неё... не знаю чем. Не цветами, не кровью. Просто... ей. Запах, который я узнаю из тысячи.
— Пей, маленькая, — бормочу я. — Пей. Я же сказал — разрешаю.
Она поднимает на меня глаза.
Впервые я вижу в них не тоску, не печаль, не эту дурацкую собачью преданность. В них что-то другое. Что-то, отчего у меня внутри всё переворачивается.
Благодарность? Нет. Больше.
Она смотрит на меня так, будто я — весь её мир. Будто кроме меня ничего нет и не надо.
Странное чувство, когда на тебя так смотрят. Я привык к страху, к ненависти, к уважению с примесью опаски. К тому, что люди отводят глаза, когда я прохожу мимо. А тут — смотрит. Прямо. И не отводит.
И не боится.
Хотя должна бы. Я же её убить пытался. Сто раз. Зеркала бил, проклятия слал, мечом замахивался.
А она всё равно смотрит вот так.
Дура.
Моя дура.
— Напилась? — спрашиваю тихо.
Она кивает, но губ не отрывает. Ещё чуть-чуть. Жадно так, по-детски.
— Ладно, давай ещё. Я не сахарный.
Она качает головой и отстраняется.
Смотрит на моё запястье — там, где губы касались, кожа чистая. Ни укуса, ни следа. Странно. Я думал, проклятия прокусывают вены, пьют кровь, оставляют отметины. А тут — ничего. Будто и не было.
Она показывает на раны у себя на боку. Они затянулись. Чёрная кровь больше не течёт.
— Вылечилась, — понимаю я. — Хорошо.
Она улыбается.
Сквозь нитки.
Я вижу, как глаза её смеются, и вдруг понимаю, что эта улыбка — самое прекрасное, что я видел в жизни. Жуткая, невозможная, неправильная — а мне плевать.
Моё.
Она моя.
А потом она вдруг заваливается на бок. Прямо мне в руку.
— Эй! — я подхватываю её, не даю упасть в лужу. — Ты чего?
Глаза закрыты. Дышит — ровно, глубоко. Спит.
Просто отключилась.
Я замираю, боясь пошевелиться. Она лежит у меня на руках — маленькая, хрупкая, почти невесомая. И тёплая.
Тёплая, твою мать!
Я всегда думал, что она холодная. Когда она появлялась в отражениях, от неё веяло таким холодом, что зубы сводило. Я был уверен — коснусь, и пальцы примерзнут.
А она горячая. Почти как живой человек. Горячее, пожалуй.
Я осторожно провожу пальцем по её щеке. Гладкая кожа, тёплая, чуть влажная от слёз, которые она, видимо, проливала там, в темноте. Дохожу до ниток на губах.
Грубый шёлк. Впивается в губы глубоко, почти прорастает сквозь них. Интересно, ей больно? Она чувствует это? Или проклятия не чувствуют боли?
Смотрю на неё спящую.
Такая беззащитная. Такая... живая. Хотя какая там жизнь — проклятие, тварь, порождение тьмы. А лежит у меня на руках, и я боюсь дышать, чтобы не разбудить.
Осторожно, чтобы не потревожить, подтягиваю её ближе, устраиваю поудобнее. Сам приваливаюсь спиной к стене — всё равно уже сижу в этой луже, чего вставать.
Свеча догорает, комната погружается в темноту.
Но теперь здесь не страшно. Потому что она здесь. Тёплая, живая, моя.
Я сижу, смотрю на неё и думаю.
О том, как много лет ненавидел. Как бил зеркала. Как проклинал принцессу. Как хотел избавиться от этой твари.
А она всё это время просто была рядом. Смотрела. Ждала.
Чего ждала?
Чтобы я перестал быть идиотом?
Похоже на то.
— Моник, — шепчу я в темноту. — Ты как? Слышишь меня?
Она не отвечает. Спит.
Пальцы её вздрагивают во сне, и она ещё сильнее прижимается ко мне. Будто боится, что я исчезну. Или что она снова окажется в той темноте, одна.
Я кладу руку ей на спину, притягиваю ближе.
— Я здесь, — говорю тихо. — Никуда не уйду. Спи.
Я правда никуда не хочу уходить.
Впервые за многие годы мне есть ради кого остаться. Даже если это проклятие. Даже если это тварь с зашитым ртом. Даже если весь мир будет против.
Она моя.
А я — её.
И плевать я хотел на всё остальное.
Засыпая прямо на полу, в обнимку с собственным проклятием, я думаю о том, что утро будет интересным. Надо будет разобраться, как теперь жить. Как кормить её, не убивая себя. Как защищать от тех тварей в мире теней, которые хотели её сожрать. Как, в конце концов, найти ту рукожопую принцессу и выбить из неё информацию, можно ли снять нитки с её губ.
Я хочу услышать её голос.
Хотя бы раз.
Но это завтра.
А сегодня — пусть спит. У меня на руках.
Я улыбаюсь в темноте и закрываю глаза.
Чёртова тварь.
Чёртова Моник.
Чёртово счастье, которое я нашёл там, где меньше всего ожидал.
В собственной боли.