Страница 9 из 61
Лапти стали отдельным испытанием. Я вертела их в руках, пытаясь понять, какая сторона верх, а какая низ, как продевать верёвки и куда совать ногу. В итоге, после нескольких неудачных попыток, я кое-как намотала на ноги какие-то тряпки (видимо, онучи), всунула ступни в плетёные коробочки и завязала верёвки крест-накрест вокруг щиколоток. Получилось не очень надёжно, но держалось.
Я вышла из сарая в новом обличье. Марфа окинула меня придирчивым взглядом, поправила пояс, одёрнула подол и удовлетворённо кивнула.
— Вот так-то лучше. Теперь хоть на человека похожа, а то чучело чучелом была. Ну, пошли корову доить.
Я замерла.
— Я… э-э-э… теоретически…
— Чего? — не поняла Марфа.
— Умею, — сказала я твёрдо. — Конечно, умею. Что там уметь-то?
Марфа посмотрела на меня с сомнением, но спорить не стала. Она сунула мне в руки ведро, показала на низкую скамеечку рядом с коровой и сказала:
— Садись. Вымя сначала тряпкой оботри, чистой водой смоченной. Потом руками аккуратно, не дёргай, Зорька этого не любит. Поняла?
— Поняла, — сказала я с уверенностью человека, который никогда в жизни не приближался к коровьему вымени ближе чем на десять метров.
Марфа ушла в дом, а я осталась один на один с Зорькой.
Зорька посмотрела на меня. Я посмотрела на Зорьку. Между нами повисло напряжение, какое бывает только между писателем, у которого горит дедлайн, и пустым листом бумаги.
— Слушай, — сказала я корове, медленно приближаясь к скамеечке. — Давай договоримся. Я тебя не обижаю, ты меня не лягаешь. Идёт?
Зорька моргнула. Я восприняла это как знак согласия
Я села на скамеечку, стараясь не запачкать новое платье (Марфа меня убьёт, если я испорчу его в первый же час), поставила ведро под вымя и взяла тряпку. Вымя было тёплым и… объёмным. Очень объёмным. Я смотрела на это произведение природы и пыталась вспомнить всё, что когда-либо видела в фильмах про деревенскую жизнь. Там обычно садились, брали за что-то и дёргали. Что именно дёргали и куда, оставалось за кадром.
— Ладно, — прошептала я. — Тряпкой обтёрла. Теперь что? Дёргать?
Я протянула руку и осторожно коснулась вымени. Зорька дёрнулась и недовольно замычала.
— Извини, извини, — забормотала я. — Холодные руки, знаю. Сейчас согрею.
Я потёрла ладони друг о друга и снова потянулась к вымени. На этот раз Зорька стояла смирно, но в её глазах читалось глубокое смирение перед неизбежным. Я ухватилась за то, что показалось мне правильным, и потянула.
Ничего не произошло.
Я потянула сильнее.
Зорька вздрогнула и переступила с ноги на ногу. Из вымени не вылилось ни капли.
— Да что ж такое, — пробормотала я. — В фильмах же получается!
Я попробовала другую… часть. На этот раз я, кажется, сделала что-то правильно, потому что струйка молока ударила… мне в лицо.
Тёплая, пахнущая коровой жидкость потекла по щеке, затекла за шиворот нового платья и закапала на серую ткань. Я замерла с открытым ртом, не зная, плакать мне или смеяться. Зорька повернула голову и посмотрела на меня с выражением, которое я не могла истолковать иначе как: «Ну я же говорила».
— Ещё раз, — сказала я, вытирая лицо рукавом. — Спокойно. У меня высшее образование. Я справлюсь.
Вторая попытка оказалась чуть более успешной, молоко попало в ведро. Третья тоже. На четвёртой я уже почти вошла во вкус, когда Зорька, видимо, решила, что с неё хватит издевательств, и сделала шаг в сторону. Ведро опрокинулось.
Молоко — белое, парное, драгоценное молоко XVIII века — разлилось по земле, смешиваясь с грязью и соломой. Куры, которые до этого наблюдали за моими мучениями с безопасного расстояния, бросились к луже и начали жадно клевать, будто это была самая вкусная вещь в их куриной жизни.
— Нет! — заорала я. — Нет-нет-нет!
Я бросилась поднимать ведро, поскользнулась на мокрой земле, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и рухнула прямо в молочную лужу. Куры с кудахтаньем разлетелись в стороны, Зорька неодобрительно замычала, а я сидела посреди двора, мокрая, грязная, воняющая коровой, в безнадёжно испорченном новом платье, и думала о том, что дно, на котором я нахожусь, похоже, имеет подвал. И в этом подвале тоже есть подвал.
На шум из дома выскочила Марфа. Увидев картину маслом, я в луже молока, в её бывшем платье, перевёрнутое ведро, разбегающиеся куры и корова с видом оскорблённой добродетели, она всплеснула руками и запричитала:
— Ох ты ж горе луковое! Да кто ж так доит-то! Ты ж не дёргаешь, ты ж гладишь, как младенца по головке! И платье новое изгваздала! Ну что за напасть на мою голову!
Она подошла, ловко подняла ведро, отодвинула меня в сторону, села на скамеечку и за минуту надоила столько, сколько я, наверное, не смогла бы и за час. Молоко лилось ровной, уверенной струёй, Зорька стояла смирно, и только её хвост лениво помахивал, отгоняя несуществующих мух.
— Вот как надо, — сказала Марфа, не оборачиваясь. — А ты… эх. Видать, не крестьянских кровей. Ну да ладно, научишься. Вставай, не сиди в грязи-то. Платье вечером застираешь, невелика беда.
Я встала. Платье промокло насквозь и теперь противно липло к ногам. Лапти развязались и свалились с ног, пока я барахталась в луже. Волосы свисали сосульками. Лицо, судя по ощущениям, представляло собой абстрактную картину в коричнево-белых тонах.
— Ладно, — вздохнула Марфа, поднимаясь с ведром. — Иди умойся. Вода в кадке у крыльца. Потом поешь и двор подметёшь. А я пока по делам схожу.
Она ушла, оставив меня наедине с моим позором и курицами, которые уже вернулись и теперь смотрели на меня как на главное развлечение дня.
Умывание холодной водой из деревянной кадки — это отдельный вид удовольствия, который я бы не пожелала даже своему литературному агенту, когда он просит внести правки за час до сдачи книги. Вода была ледяной, пахла железом и чем-то затхлым. Я плескала её в лицо, фыркала, оттирала грязь ладонями и мечтала о горячем душе, шампуне с ароматом кокоса и мягком полотенце.
Вместо полотенца Марфа оставила мне кусок грубой холстины, которая больше напоминала наждачную бумагу, чем ткань. Я вытерлась, чувствуя, как кожа на лице горит от такого обращения, и огляделась в поисках следующего задания.
Двор. Его нужно было подмести.