Что написано пером

Метла стояла у забора, длинная палка с пучком прутьев на конце. Я взяла её в руки, прикинула вес, взмахнула и тут же подняла столб пыли, который накрыл меня с головой. Я закашлялась, замахала руками, пытаясь разогнать пыльное облако, но только сделала хуже. Пыль осела на мокрое платье, на лицо, на волосы, превратив меня в некое подобие ходячего земляного холма.

Куры, наблюдавшие за этим безобразием, снова закудахтали. Клянусь, одна из них смеялась. Самым натуральным образом, запрокинув голову и издавая звуки, очень похожие на человеческий смех.

— Ничего смешного, — буркнула я и снова взялась за метлу.

На этот раз я мела аккуратнее, стараясь не поднимать пыль, а просто сдвигать мусор в одну кучу. Получалось плохо. Метла была тяжёлой, неудобной, прутья цеплялись за каждую неровность земли, а мои руки, привыкшие к клавиатуре и чашке с кофе, начинали ныть уже через пять минут работы.

Через полчаса я кое-как смела мусор в центр двора и остановилась, тяжело дыша. Спина болела, руки дрожали, а пот заливал глаза, смешиваясь с остатками грязи и молока. Я выглядела так, будто меня вываляли в навозе, а потом заставили бежать марафон.

В этот момент вернулась Марфа. Она окинула взглядом двор, кучу мусора, меня и вздохнула.

— Ладно, — сказала она. — Вижу, не твоё это. Не крестьянка ты. Говоришь складно, руки белые, работы не знаешь. Откуда ж ты такая взялась-то?

Я открыла рот, чтобы выдать заранее заготовленную легенду про ограбление и немецкую слободу, но Марфа махнула рукой:

— Не говори. Не моё дело. Вижу не воровка, не блудница, не пьяница. А что странная, так все мы странные по-своему. Живи пока в сарае. Поможешь по мелочи, воды принести, кур покормить, в доме прибраться. А я тебя за это кормить буду.

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает комок благодарности.

— Спасибо, — сказала я. — Я отработаю. Честное слово.

— Отработаешь, отработаешь, — усмехнулась Марфа. — А пока иди в сарай, приберись там. Сундук старый стоит, мужнин ещё, покойный. Разбери, может, что полезное найдёшь. А я обедом займусь.

Она ушла в дом, а я поплелась в сарай.

Сарай при дневном свете выглядел ещё более убогим, чем ночью. Стены из потемневших от времени досок, щели, через которые свистел ветер, земляной пол, усыпанный соломой и куриным помётом. В углу, под грудой какого-то хлама, действительно стоял сундук, старый, окованный железом, с массивным замком, который, к счастью, был открыт.

Я подошла, с трудом откинула тяжёлую крышку и заглянула внутрь.

Сначала я ничего не поняла. Какие-то тряпки, старая обувь, связка верёвок, сломанный нож. Я уже хотела закрыть сундук и пойти сказать Марфе, что ничего полезного там нет, как вдруг мой взгляд упал на кожаный мешочек, засунутый в самый угол.

Я вытащила его, развязала и замерла.

Внутри лежали перья. Гусиные. Несколько штук. Часть была погрызена мышами, часть сломана, но три или четыре выглядели вполне пригодными для письма. Настоящие гусиные перья, которыми писали в XVIII веке все, от императриц до последних подьячих.

Рядом с мешочком я обнаружила маленький пузырёк из тёмного стекла. Я откупорила его и увидела на дне засохшую чёрную массу. Чернила. Старые, высохшие чернила, которые, наверное, не использовались уже много лет.

А под пузырьком…

Под пузырьком лежала бумага.

Целая кипа бумаги, перевязанная бечёвкой. Я вытащила её, положила на колени и дрожащими руками развязала узел. Бумага была плотной, с водяными знаками, чуть желтоватая от времени, но совершенно чистая. Гербовая. Та самая, на которой писали важные документы, прошения и… книги.

Сверху лежало несколько исписанных листов, видимо, черновики каких-то писем или записей покойного мужа Марфы. Почерк был ровный, писарский, с завитушками и росчерками. Я прочитала несколько строк: «…челобитная от вдовы Марфы Петровой на соседа ея, купца Сидора…» — и отложила в сторону.

Меня трясло.

Это было оно. То самое, что мне нужно. То единственное, что я умею делать в этом проклятом веке. Бумага, перья, чернила. Всё, что нужно писателю.

Я сидела на земляном полу сарая, прижимая к груди кипу бумаги, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Грязные, солёные, перемешанные с остатками утреннего молока и пыли.

— Я буду писать, — прошептала я. — Я напишу такой роман, что этот век ахнет.

В сарай заглянула Марфа.

— Чего ревёшь? — спросила она. — Обидел кто?

— Нет, — я шмыгнула носом и показала ей бумагу. — Вот. В сундуке нашла. Можно я… можно я это возьму?

Марфа посмотрела на бумагу, на меня, на перья, на пузырёк с чернилами и пожала плечами.

— Бери. Мне эта бумага без надобности. Я ею печь хотела растопить по зиме, да всё руки не доходили.

У меня внутри всё похолодело.

— Печь? — переспросила я севшим голосом. — Растопить? Эту бумагу?

— А что? — удивилась Марфа. — Бумага она и есть бумага. Горит хорошо. А муж мой покойный всё писал чего-то, писал, а толку чуть. Я в грамоте не сильна, мне его бумажки без надобности.

Я прижала бумагу к груди ещё крепче.

— Не надо её жечь, — сказала я твёрдо. — Я на ней… я на ней книгу напишу.

Марфа посмотрела на меня долгим взглядом, потом покачала головой и вышла, бросив через плечо:

— Пиши, коли охота. Только перья-то мыши погрызли, а чернила, поди, высохли давно.

Она ушла, а я осталась сидеть на полу сарая, сжимая в руках своё сокровище. Мысли скакали как бешеные. Нужно развести чернила. Нужно очинить перья. Нужно сделать стол. Нужен свет. Нужно… нужно всё.

Я встала и начала действовать.

Первым делом чернила. Я вспомнила, что где-то читала: старые чернила на основе сажи можно развести водой с добавлением уксуса. Уксус у Марфы был, я видела кувшин на кухне. Я взяла пузырёк, пошла в дом, налила немного воды, добавила несколько капель уксуса и принялась размешивать засохшую массу щепкой. Чернила растворялись медленно, неохотно, но через полчаса в пузырьке плескалась жидкость тёмно-серого, почти чёрного цвета.

Второе, перья. Я выбрала три наименее пострадавших от мышей, нашла в сарае старый нож и попыталась очинить кончик. Получалось плохо. Перо крошилось, трескалось, а один раз я чуть не отрезала себе палец. Но в конце концов мне удалось сделать нечто, отдалённо напоминающее пишущий инструмент.

Третье, стол. Я нашла в сарае старую доску, положила её на два чурбака и получила некое подобие рабочего места. Кривое, шаткое, с занозами, но это был стол.