Что написано пером

Четвёртое, свет. Лучину я видела у Марфы в доме. Она зажигала её вечером, втыкая в специальную подставку. Я попросила одну, пообещав отработать, и Марфа, пожав плечами, дала.

К вечеру я была готова.

Я сидела в сарае, при свете лучины, которая чадила и потрескивала, отбрасывая на стены пляшущие тени. Передо мной лежал лист гербовой бумаги. Рядом стоял пузырёк с разведёнными чернилами. В руке я держала гусиное перо, которое пахло уксусом и историей.

Я обмакнула перо в чернила, поднесла к бумаге и на лист шлёпнулась клякса.

Огромная. Чёрная. Расползающаяся в стороны, как карта Австралии, только в миниатюре.

— Отлично, — сказала я. — Просто отлично. Первая попытка.

Я отложила испорченный лист, взяла новый, снова обмакнула перо, на этот раз стараясь стряхнуть лишние чернила о край пузырька. Перо зацепилось ворсом за шероховатую бумагу, дёрнулось, и брызги чернил полетели мне в лицо. Одна капля попала прямо в глаз.

— А-а-а! — заорала я, роняя перо и хватаясь за лицо.

В сарай заглянула Марфа:

— Чего орёшь? Случилось чего?

— Всё нормально! — прохрипела я, пытаясь проморгаться. — Творческий процесс!

Марфа покачала головой и ушла, бормоча что-то про «бесовские игры».

Я вытерла глаз, умылась холодной водой из стоявшего в углу ведра и снова села за свой кривой стол.

Третья попытка.

Я осторожно, очень осторожно обмакнула перо, стряхнула лишнее, поднесла к бумаге и вывела первую букву.

«О».

Буква получилась кривой. Нет, не кривой. Она получилась такой, будто её писала курица лапой. Лапой, которая к тому же страдала похмельем и лёгкой формой церебрального паралича.

Я вывела вторую букву. «Н». Ещё хуже.

Третью. «А». Похожа на пьяную змею, которая пыталась изобразить что-то осмысленное, но передумала на полпути.

Я посмотрела на результат своих трудов и чуть не заплакала. Это было ужасно. Просто чудовищно. Мой почерк в XXI веке был не идеальным, но вполне читаемым. Здесь же я чувствовала себя первоклассницей, которая впервые взяла в руки ручку. Только вместо ручки — перо, которое жило своей жизнью, вместо бумаги — шершавая гербовая, а вместо прописи — мои амбиции, которые сейчас стремительно утекали в чернильную кляксу.

— Ладно, — сказала я вслух. — Ладно. Это просто дело практики. Я научусь. Я писатель, мать его, а не доярка.

Я взяла новый лист и начала снова.

Буква за буквой. Слово за словом. Строка за строкой.

К ночи мои пальцы были все в чернилах. Под ногтями въелась грязь, смешанная с сажей от лучины. Глаза слезились от дыма. Спина ныла от неудобной позы. Но передо мной лежал лист бумаги, на котором кривыми, корявыми, но всё же различимыми буквами было написано:

«Она стояла на краю обрыва, и ветер трепал её распущенные волосы. Внизу, в долине, горели огни его замка. Она знала, что он ждёт её. Знала, что этот путь ведёт к гибели. Но сердце её, глупое, предательское сердце, билось не от страха — от любви».

Я перечитала написанное и усмехнулась.

Это было ужасно. Пафосно, вычурно, с кучей штампов, которые в моём времени вызвали бы у читателей только смех. Но здесь… здесь это могло сработать. Здесь не было сотен тысяч романов про вампиров. Здесь не было клише, которые приелись до зубного скрежета. Здесь это было в новинку.

Я отложила перо и задумалась.

Как писать? Что писать? Я могла бы попытаться создать что-то «высокохудожественное», достойное пера если не Пушкина, то хотя бы Карамзина. Но давайте будем честны: я не Пушкин. Я — автор коммерческих романов, которые расходятся большими тиражами не потому, что они гениальны, а потому что они цепляют читателя за живое. В них есть страсть, интрига, опасность и обязательный хэппи-энд. В них герои страдают, любят, теряют и находят. В них есть то, за чем люди приходят в литературу — эмоции.

И здесь, в XVIII веке, где литература либо религиозная, либо одическая, либо тяжеловесно-нравоучительная, мой вампирский роман будет как глоток свежего… ну, не свежего, скорее, пьянящего вина.

Я взяла новый лист и начала переводить свои современные сюжеты на язык XVIII века.

«Его накачанные мышцы перекатывались под тонкой тканью рубашки», нет, это не поймут. Здесь нет спортзалов и протеиновых коктейлей. Здесь мужчины либо худые и жилистые, либо заплывшие жиром от обильной еды и малоподвижного образа жизни. Надо иначе.

Я покусала кончик пера (вкус оказался отвратительным, с привкусом уксуса и старого пера) и написала:

«Стан его был крепок, а рукава трещали по швам, когда он вздымал руку, дабы указать слугам на нерадивость их».

Получилось… неплохо. По крайней мере, звучало по-местному.

Следующая фраза: «Его глаза горели адским пламенем, а клыки удлинились, предвкушая вкус её крови».

Я перечитала и задумалась. В XVIII веке вампиров в современном понимании ещё нет. Есть упыри в славянской мифологии, есть какие-то смутные европейские легенды, но романтического вампира, красивого и опасного, ещё не придумали. Значит, я буду первой. Я создам образ, который через сто лет подхватит Полидори, а ещё через сто — Брэм Стокер.

Если я, конечно, выживу и меня не сожгут как ведьму.

«Очи его пылали огнём нездешним, а уста кривились в усмешке, обнажая зубы, острые, аки у волка лесного».

Я перечитала и удовлетворённо кивнула. То, что надо. Таинственно, пугающе и при этом вполне в духе века.

Лучина догорала. Я зажгла новую, последнюю, что дала Марфа. Рука ныла, но я продолжала писать. Строка за строкой, сцена за сценой. Я перекладывала сюжет своего самого успешного романа «Поцелуй вампира» на реалии XVIII века. Граф-вампир становился загадочным дворянином из далёких земель, который появляется при дворе и покоряет сердца всех дам. Героиня — юная девица, которая чувствует исходящую от него опасность, но не может противиться влечению. Злодей — охотник на нечисть, который знает тайну графа и пытается его уничтожить.

В моей версии из XXI века было много откровенных сцен. Здесь с этим нужно быть осторожнее. Не потому что я стесняюсь — я профессионал, — а потому что книгу могут просто не пропустить. Цензура в XVIII веке, конечно, не тотальная, но за «непотребство» можно и в Тайную канцелярию загреметь. Поэтому страсть я переводила в намёки, в метафоры, в недосказанность.

«Он склонился к ней, и дыхание его, жаркое, как печь в лютую зиму, коснулось её шеи. Она затрепетала, не в силах отстраниться, не в силах бежать».

Никаких подробностей, но читательница поймёт. Воображение дорисует.