Что написано пером

К рассвету я исписала десять листов с обеих сторон. Почерк стал ровнее, видимо, рука вспомнила, как это делается, пусть и с поправкой на гусиное перо вместо шариковой ручки. Чернила, разведённые уксусом, вели себя прилично, не расплывались, не выцветали, ложились ровно.

Я посмотрела на стопку исписанных листов и почувствовала что-то похожее на гордость. Да, это было трудно. Да, я устала так, как не уставала никогда в жизни. Да, мои пальцы были в чернилах, а спина ныла так, будто я разгружала вагоны с углём. Но я сделала это. Я написала начало романа. Настоящего романа, который, возможно, прочитают люди.

Оставалось последнее.

Я взяла чистый лист, обмакнула перо и вывела на самом верху, стараясь, чтобы буквы получились ровными и красивыми:

«Кровавая роза полуночи. Сочинение А. Смирнова».

Я посмотрела на титульный лист и улыбнулась.

Александр Смирнов. Мужское имя. Мужская фамилия. Никто не узнает, что за этим именем скрывается женщина. Никто не догадается, что роман о страстях, вампирах и дворцовых интригах написала та самая оборванка, которая вчера опрокинула ведро с молоком и подняла столб пыли, подметая двор. Та самая, что ходит теперь в старом Марфином платье и лаптях, которые натирают ноги до кровавых мозолей.

Я бережно сложила листы, перевязала их бечёвкой, которую нашла в сундуке, и спрятала под сено в самом дальнем углу сарая. Туда, где не ходят куры и куда не заглядывает Марфа, когда ищет свои вёдра. Рядом с джинсами, моим единственным напоминанием о том, что я не всегда была Александрой в лаптях.

Солнце уже вставало, пробиваясь сквозь щели в стенах тонкими золотыми лучами. Где-то за забором кричал петух, возвещая начало нового дня. Куры, ночевавшие в сарае вместе со мной, начали просыпаться и недовольно кудахтать, требуя еды.

Я вышла из сарая, потянулась, чувствуя, как хрустит каждая косточка в позвоночнике, и посмотрела на серое петербургское небо.

Завтра.

Завтра я надену старый кафтан покойного мужа Марфы, надвину картуз на глаза и пойду в типографию. Завтра я стану Александром Смирновым, подающим надежды литератором. Завтра я рискну всем.

А сегодня… сегодня я пойду помогать Марфе по хозяйству. Потому что если я не принесу воды и не покормлю кур, она может передумать и выгнать меня на улицу. А умирать на скамейке в старом платье и растоптанных лаптях, когда у тебя под сеном спрятан будущий бестселлер, — это как-то совсем обидно.

— Зорька, — сказала я, проходя мимо коровы, которая уже стояла на своём обычном месте и жевала жвачку. — Сегодня я тебя доить не буду. У меня творческий отпуск.

Зорька посмотрела на меня своим философским взглядом и моргнула. Мне показалось, или в её глазах промелькнуло облегчение?

Я пошла к колодцу, напевая под нос песенку, которую помнила ещё из прошлой жизни. Что-то про то, что «всё будет хорошо, я узнавала».

Впереди был длинный день, полный вёдер с водой, куриного помёта и прочих прелестей крестьянского быта. Но в моём тайнике, под сеном, лежали десять листов гербовой бумаги, на которых уже жил своей жизнью граф-вампир и трепетала перед ним юная героиня.

И это делало меня самой счастливой женщиной в этом проклятом, грязном, холодном, но таком интригующем восемнадцатом веке. Даже в лаптях. Даже в чужом застиранном платье. Даже с кровавыми мозолями на ногах и чернилами под ногтями.

Писатель — он в любом веке писатель.