Что написано пером

Глава 4

Маскарад на минималках

Рукопись была готова.

Десять листов гербовой бумаги, исписанных с обеих сторон кривыми, но вполне читаемыми буквами. Десять листов, в которых жил своей жизнью загадочный граф-вампир, трепетала юная героиня и плел интриги коварный злодей. Десять листов, которые должны были изменить мою судьбу в этом проклятом веке. Или хотя бы принести немного денег на еду.

Я смотрела на перевязанную бечевкой стопку и понимала: написать роман — это только полдела. Теперь его нужно кому-то показать. Нужно пойти в город, найти ту самую книжную лавку с типографией, где меня в прошлый раз завернули из-за отсутствия «поручителя», и убедить хозяина, что рукопись достойна публикации.

И вот тут возникала проблема.

Даже не проблема. ПРОБЛЕМИЩЕ.

Я не могла пойти в город в том виде, в котором существовала сейчас. То есть в старом платье Марфы и лаптях пойти-то я могла, меня бы приняли за обычную крестьянку, каких тысячи. Но крестьянки не пишут романы про вампиров. Крестьянки вообще, как выяснилось, в большинстве своем не умеют читать и писать. А если и умеют, то тщательно это скрывают, потому что «бабе грамота ни к чему, только грех один».

Если я явлюсь в типографию как женщина, меня снова поднимут на смех. В лучшем случае. В худшем решат, что я украла рукопись у какого-нибудь бедолаги-писаря, и сдадут куда следует. А «куда следует» в XVIII веке — это место, из которого можно и не вернуться.

Значит, идти нужно мужчиной.

Я посмотрела на себя в воображаемое зеркало. Рост средний. Плечи узкие. Лицо слишком гладкое, без намека на щетину. Голос высоковат, особенно когда я волнуюсь. Фигура, ну, скажем так, далеко не мальчишеская.

— Отлично, — пробормотала я. — Просто отлично. Мне нужно превратиться в мужчину, имея в арсенале только женское тело и полное отсутствие актерского образования.

Я сидела на сене в сарае, обхватив колени руками, и перебирала варианты. Вариантов было немного. Точнее, их было ровно ноль. Потому что где я, а где мужская одежда, мужская походка, мужской голос и мужская уверенность в себе? Я даже в своем времени, в своей собственной шкуре, не всегда чувствовала себя уверенно, а тут целый спектакль с переодеванием.

В этот момент в сарай заглянула Марфа.

— Ты чего сидишь, как сыч нахохлившись? — спросила она, уперев руки в бока. — Я уж думала, ты делом занята, а ты вон, в потолок глядишь.

— Я думаю, — ответила я честно.

— О чем?

Я замялась. Рассказывать Марфе всю правду — что я попаданка из будущего, что пишу роман про вампиров, что собираюсь притвориться мужчиной, чтобы издать книгу, было нельзя. Во-первых, она бы не поверила. Во-вторых, если бы поверила, то точно решила бы, что во мне бес, и позвала бы священника. А экзорцизм в XVIII веке — это не та процедура, которую хочется проходить натощак.

— Я… мне нужно в город, — сказала я осторожно. — По делу. Но у меня нет подходящей одежды.

Марфа окинула меня взглядом, от растрепанной головы до стоптанных лаптей.

— А это что, не одежда? — она указала на серое платье, которое я до сих пор носила. — Чистое, целое. Чего тебе еще надобно?

— Понимаете… — я замялась, подбирая слова. — Мне бы… что-нибудь другое. Более… солидное. Чтобы меня воспринимали… серьезно.

Марфа нахмурилась, потом ее лицо просветлело. Видимо, в ее голове сложилась какая-то своя картина моих мучений.

— А-а-а, — протянула она с пониманием. — Стыдишься, что бедная? Что платье старое? Боишься, засмеют?

Я открыла рот, чтобы возразить, но вовремя его закрыла. Пусть лучше думает так. Это проще, чем объяснять правду.

— Ну, вроде того, — пробормотала я.

Марфа всплеснула руками и вышла из сарая, бросив через плечо:

— Жди тут. Сейчас принесу.

Я осталась ждать, гадая, что она задумала. Через несколько минут Марфа вернулась, и в руках у нее был объемистый сверток. Она развернула его прямо на сене, и я увидела… мужскую одежду.

— Вот, — сказала Марфа с ноткой гордости в голосе. — Покойного мужа моего, упокой Господи его душу. Он приказным служил, не последним человеком был. Одежа справная, хоть и ношеная. Тебе, конечно, великовата будет, Иван-то мой мужик был дородный, в теле. Но ничего, подвернешь, подвяжешь и сойдет. В городе над тобой смеяться не станут, всяко лучше твоего рубища.

Я смотрела на разложенную одежду и чувствовала, как к горлу подкатывает комок. Марфа, сама того не зная, только что решила мою главную проблему. Она дала мне билет в мужской мир. Билет, сшитый из грубой ткани и пахнущий старым сундуком, но все же билет.

Здесь были портки — широкие штаны из темного сукна, с завязками на поясе. Длинная холщовая рубаха до колен, с широкими рукавами. Кафтан, старый, потертый на локтях, но вполне приличный, темно-синего цвета, с медными пуговицами. И картуз, головной убор с козырьком, который должен был скрыть мое лицо.

— Примерь, — велела Марфа и вышла из сарая, плотно прикрыв за собой дверь.

Я осталась одна. Передо мной лежала одежда, которая должна была превратить меня в Александра Смирнова. Подающего надежды литератора. Мужчину.

— Ну, с богом, — прошептала я и начала переодеваться.

Первым делом рубаха. Я стянула с себя платье, оставшись в том, что в этом веке заменяло нижнее белье (тонкая льняная сорочка, которую Марфа выдала мне вместе с платьем), и натянула мужскую рубаху. Она была огромной, рукава свисали ниже пальцев, подол доставал почти до щиколоток. Я закатала рукава, подвернула подол и подвязалась каким-то шнурком, найденным тут же в свертке. Получилось не очень аккуратно, но хотя бы не волочилось по полу.

Второе — портки. Я взяла в руки это произведение портновского искусства и задумалась. Портки были широкими, мешковатыми и держались на завязках. Никакой резинки, никаких пуговиц, никакой молнии. Просто две завязки, которые нужно было как-то затянуть на талии так, чтобы штаны не свалились в самый неподходящий момент.

Я натянула портки, подвернула их по длине (они были сантиметров на десять длиннее моих ног) и взялась за завязки. Потянула одну, узел затянулся. Потянула вторую, узел затянулся еще туже. Я хотела поправить, дернула и узел превратился в мертвую петлю, которую невозможно было развязать.

— Отлично, — прошипела я, дергая за завязки. — Просто замечательно. Если я захочу в туалет, мне придется разрезать эти проклятые штаны ножом.