Что написано пером

Кое-как справившись с завязками (оставив их в состоянии «затянуто намертво, но хотя бы держится»), я взялась за кафтан. Он был тяжелым, из плотного сукна, с подкладкой, и пах старым сундуком, табаком и чем-то еще, наверное, самим XVIII веком. Я накинула его на плечи, застегнула медные пуговицы и посмотрела на себя сверху вниз.

Я была похожа на огородное пугало, которое нарядили в одежду с чужого плеча. Кафтан висел мешком, плечи съехали вниз, рукава закрывали пальцы почти полностью. Я сделала шаг и чуть не наступила на собственный подол. Портки, несмотря на мертвую петлю на поясе, предательски сползали, и я постоянно поддергивала их.

— Красавец, — сказала я своему отражению в воображаемом зеркале. — Просто писаный красавец. Александр Смирнов, покоритель женских сердец.

Оставалась последняя деталь — картуз. Я натянула его на голову, надвинув козырек пониже, чтобы скрыть лицо. Волосы пришлось убрать под картуз полностью, ни одна прядка не должна была выбиться и выдать меня. Я запихнула свой жиденький пучок под головной убор и критически осмотрела результат в ведре с водой, которое служило мне зеркалом.

Из воды на меня смотрело странное существо. Не мужчина, но уже и не совсем женщина. Что-то среднее. Подросток, может быть. Или очень худой, нескладный юноша, которого природа обделила мужественностью.

— Сойдет, — решила я. — В полумраке типографии никто не присмотрится.

Теперь грудь. Моя вполне себе женская грудь, которая в мужской рубахе выглядела… подозрительно. Нет, она не была огромной, но и плоскостью не отличалась. В XXI веке я носила удобные лифчики, которые все держали на месте. Здесь лифчиков не было. Здесь была только я, рубаха и необходимость сойти за мужчину.

Я нашла в сарае кусок чистого полотна (Марфа держала там тряпки для хозяйственных нужд) и принялась заматывать грудь. Обернула раз, другой, третий… Полотно стягивало ребра, давило на легкие, мешало дышать. Я затянула узел и попыталась сделать глубокий вдох. Не получилось. Воздух поступал маленькими порциями, как через соломинку.

— Зато плоско, — прохрипела я, глядя на свой отражение. — Почти как доска. Идеально.

Последний штрих — брови. Мои собственные были слишком тонкими, слишком женственными. Я нашла в углу сарая кусочек угля (видимо, от лучины), подошла к ведру с водой и аккуратно, стараясь не дрожать, подвела брови, сделав их гуще и шире. Получилось не очень ровно, одна бровь вышла чуть выше другой, — но в целом эффект был достигнут. Лицо в воде стало выглядеть более… мужеподобным. Или по крайней мере менее очевидно женским.

Я выпрямилась, одернула кафтан, поддернула портки и попыталась пройтись по сараю мужской походкой. Враскачку. Как ходят матросы, ковбои и прочие уверенные в себе представители сильного пола.

Первый шаг, качнулась влево. Второй шаг, качнулась вправо. Третий шаг, запуталась в длинном подоле кафтана, споткнулась о собственные портки и врезалась плечом в стену сарая.

Куры, наблюдавшие за мной с насеста, закудахтали.

— Это мужская походка! — рявкнула я на них. — Понятно? Настоящая мужская походка! Так ходят… э-э-э… покорители морей!

Куры не впечатлились. Самая наглая, та, что клевала меня по утрам, демонстративно отвернулась и зарылась клювом в перья.

Я попробовала снова. На этот раз я не стала изображать матроса, а просто постаралась идти широко, уверенно, занимая побольше пространства. Получалось странно, походка пьяного медведя, который пытается казаться трезвым. Но выбирать не приходилось.

Оставался голос. Я откашлялась и попыталась сказать что-нибудь басом.

— Здра-а-авия жела-а-аю, — просипела я, стараясь опустить голос как можно ниже.

Из горла вырвался звук, похожий на скрип несмазанной телеги. Я закашлялась, схватилась за горло и поняла, что бас — это не мое. Мой природный голос — средний, скорее высокий, особенно когда я волнуюсь. Опустить его на пару тонов я могла, но это требовало усилий и звучало неестественно.

— Ладно, — сказала я нормальным голосом, но чуть тише и глуше. — Буду говорить мало. И желательно шепотом. Скажу, что простудился. Или что у меня слабые связки с детства. Или что я дал обет молчания.

Курица снова закудахтала. Мне показалось, что она смеется.

— Заткнись, — буркнула я. — Ты вообще молчи, пернатая. Тебя в суп пустят, если будешь много кудахтать.

Я взяла рукопись, завернула ее в чистую тряпицу (чтобы не запачкать по дороге) и сунула за пазуху. Потом, подумав, переложила поближе к сердцу, так надежнее. В этом веке карманов в привычном понимании не было, так что все ценное приходилось носить либо за пазухой, либо в специальном мешочке на поясе. Мешочка у меня не было, так что пазуха наше все.

Я вышла из сарая во двор. Марфа, увидев меня, всплеснула руками и расхохоталась.

— Ой, умора! — выдохнула она, вытирая слезы. — Ну чисто чучело огородное! Иван мой, царствие ему небесное, в гробу, поди, перевернулся, увидев, кто его одежу носит!

— Спасибо, — сказала я с достоинством. — Очень поддерживающе.

— Да ладно тебе, — Марфа отсмеялась и подошла ближе, поправила на мне кафтан, одернула рукава, подтянула картуз. — Ничего, сойдет. Издали и не разберешь, что баба. Только ты это… иди уверенней. А то крадешься, как мышь за печкой. Мужики так не ходют. Мужик идет, земля дрожит.

— Я попробую, — пообещала я.

— И не пищи, — добавила Марфа. — Говори грубо. Ну, бывай. К вечеру возвращайся, а то запру ворота.

Я кивнула и вышла за калитку.

Улица встретила меня привычным шумом: скрип телег, крики торговцев, лай собак, детские голоса. Я сделала шаг, другой, третий и вдруг поняла, что идти в мужской одежде по улице XVIII века — это совершенно особенное ощущение.

Во-первых, никто не пялился. На меня, женщину в джинсах, два дня назад глазели все кому не лень, тыкали пальцами, крестились, шептались. Сейчас же я была просто одним из сотен прохожих. Обычный мужик в потертом кафтане идет по своим делам. Ничего интересного.

Это было… освобождающе. И немного пугающе. Потому что если меня не замечают, значит, маскировка работает. А если маскировка работает, значит, я могу двигаться по этому миру гораздо свободнее, чем в женском платье.

Во-вторых, я постоянно поддергивала портки. Мертвая петля на поясе держала, но недостаточно хорошо, штаны норовили сползти при каждом шаге. Я шла и каждые десять секунд делала характерное движение плечами и бедрами, пытаясь вернуть портки на место. Со стороны это, наверное, выглядело как нервный тик.