Что написано пером

Глава 3

Мистер Икс, или как я стала Александром Смирновым

Проснулась я от того, что кто-то настойчиво тыкал меня в бок.

Не пальцем. Не палкой. А чем-то твёрдым, острым и очень недружелюбным. Я разлепила глаза и увидела прямо перед своим носом куриную морду. Курица смотрела на меня с выражением крайнего неодобрения, будто я заняла её законное место в сарае, и теперь она намеревалась выселить меня самым решительным образом.

— Кыш, — просипела я. — Кыш, кому говорят.

Курица не кышалась. Она клюнула меня в плечо, проверяя, съедобна ли я, и, видимо, оставшись недовольна результатом, разразилась возмущённым кудахтаньем. На этот звук из всех щелей сарая повылезали ещё пять таких же пернатых созданий. Они окружили моё сенное ложе и уставились на меня с видом инквизиторов, явившихся вершить суд над еретичкой.

— Доброе утро, — сказала я курицам. — Вы самая гостеприимная встречающая сторона, которую я когда-либо видела.

Курицы не оценили сарказма. Они вообще, кажется, были не склонны к сложным литературным приёмам. Самая крупная из них, видимо, предводительница этого пернатого отряда, сделала шаг вперёд и требовательно кудахтнула.

— Чего тебе надо? — спросила я. — Хлеба у меня нет. Денег нет. Духовных скреп тоже нет. Я пустая.

Предводительница кудахтнула снова, на этот раз громче и настойчивее. И тут я услышала голос Марфы снаружи:

— Александра! Вставай, милая! Корову доить пора!

Я села. Сено, служившее мне постелью, за ночь спрессовалось в некое подобие матраса для йогов, твёрдое, колючее и абсолютно не приспособленное для человеческого позвоночника. Спина ныла так, будто я всю ночь таскала мешки с картошкой. Шея не поворачивалась вправо. Левая рука затекла и напоминала варёную макаронину. Но самым ужасным было осознание, которое накатило на меня вместе с утренним светом, пробивающимся сквозь щели в стенах сарая.

Мне нужно доить корову.

Я, Александра Смирнова, автор десяти бестселлеров, человек, который последние пять лет зарабатывал на жизнь тем, что придумывал страстные поцелуи вампиров и коварные интриги оборотней, сейчас должна подойти к живому, настоящему, огромному животному и совершить с ним некие манипуляции, о которых я имела самое смутное представление.

— Господи, — прошептала я, глядя в потолок сарая, где в паутине запуталась муха и отчаянно жужжала, будто тоже просилась на волю из этого безумного века. — Если ты меня слышишь… сделай так, чтобы корова сегодня была в хорошем настроении.

Я выползла из-под старой шубы, служившей мне одеялом, и попыталась привести себя в порядок. Зеркала в сарае не было, но я и без него знала, что выгляжу как огородное пугало после урагана. Волосы спутались в колтун, который не брала ни одна расчёска XVIII века (да и XXI, если честно). Лицо, скорее всего, было перепачкано грязью, потому что вчера у меня не было ни сил, ни возможности умыться. Одежда… про одежду лучше вообще молчать. Джинсы задубели от высохшей грязи и стояли колом, свитер приобрёл неопределённый серо-буро-малиновый цвет, а кроссовки пахли так, что курицы, приблизившиеся ко мне, начали подозрительно принюхиваться и отходить.

Я вышла из сарая во двор.

Утро было серым и промозглым. С Невы тянуло сыростью, небо висело низко, будто на него сверху положили мокрое одеяло. Где-то вдалеке лаяли собаки, скрипели телеги, перекликались торговцы. Но всё это было где-то там, за забором, а здесь, во дворе Марфы, царила своя, особенная жизнь.

Посреди двора стояла корова.

Та самая. Я узнала её по философскому выражению морды. Она жевала жвачку и смотрела на меня с тем же самым выражением, что и вчера: «Ну что, допрыгалась, писательница?»

Рядом с коровой стояла Марфа, дородная женщина лет пятидесяти с красными от работы руками и добрым, но усталым лицом. В одной руке она держала ведро, в другой какой-то узел. Увидев меня, она всплеснула свободной рукой:

— Ох ты ж, матушка моя! Да на тебе лица нет! Ну-ка, иди сюда, горемычная.

Она подошла ко мне, взяла за подбородок, повертела мою голову туда-сюда и цокнула языком.

— Красавица, а грязная, как чушка. И одёжа твоя… — она окинула взглядом мои джинсы и свитер, и на её лице отразилась сложная гамма чувств: от недоумения до жалости. — Это что ж за платье такое? Мужики в портках ходят, а ты баба. Негоже. Срам один. Тебя ж на улице засмеют, а то и камнями побьют. У нас так-то не ходят.

Я открыла рот, чтобы объяснить про моду будущего, про унисекс, про свободу самовыражения, но вовремя захлопнула его обратно. Здесь мои объяснения прозвучали бы как бред сумасшедшей. Или ведьмы. А ведьм, насколько я помнила историю, в XVIII веке уже вроде бы не жгли… но проверять на себе не хотелось.

— Ограбили меня, — сказала я вместо этого, повторяя вчерашнюю легенду. — Всё отняли, даже сарафан. В чём была, в том и убежала.

Марфа покачала головой, прицокнула языком и сунула мне в руки узел, который держала.

— Вот. Держи. Это платье моё старое, я уж в него не влезаю, раздобрела на пирогах-то. А тебе в самый раз будет. И лапти вот, племянник мой сплёл, да не сносил, маловаты оказались. У тебя нога-то, гляжу, небольшая, должны подойти. Переодевайся, а свою одёжу эту бесовскую выбрось куда подальше, не позорься.

Я взяла узел дрожащими руками. Внутри оказалось простое серое платье из грубой ткани, нечто среднее между сарафаном и тем, что носила сама Марфа. Никаких кружев, вышивок и прочих излишеств. Обычная одежда простой женщины XVIII века. И лапти, плетёные из лыка, лёгкие, с верёвочными завязками.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Я… я отработаю. Честное слово.

— Отработаешь, отработаешь, — отмахнулась Марфа. — Иди в сарай, переодевайся. Да поживее, корова ждёт.

Я вернулась в сарай, прикрыла за собой покосившуюся дверь и развернула узел. Платье пахло чем-то домашним — сушёными травами, дымом, старой тканью. Я скинула с себя грязные джинсы и свитер с чувством, близким к религиозному экстазу. Свитер отправился в угол, на тряпки. Джинсы я аккуратно сложила и спрятала под сено. Пусть будут. Как память. Как напоминание о том, что я не всегда ходила в лаптях и сером рубище.

Платье надевалось непривычно. Никаких молний, пуговиц, крючков, просто надеваешь через голову, подвязываешь поясом, и готово. Ткань была колючей, особенно на плечах и шее, но после двух дней в мокром свитере это казалось почти комфортом. Я покрутилась, пытаясь рассмотреть себя, но зеркала по-прежнему не было. Зато теперь я хотя бы не выглядела как инопланетянка, по ошибке высадившаяся не на той планете.