Страница 6 из 61
— Ну вот, я почти немка, — соврала я на ходу. — Из немецкой слободы. Меня отец учил.
Человек задумался.
— Из немецкой слободы, говоришь? — он почесал нос. — А одета чего так чудно?
— В дороге была, — я отчаяно импровизировала. — Напали разбойники, ограбили, еле ноги унесла. Вот в чём была, в том и осталась.
— Эка невидаль, — вздохнул человек. — У нас тут разбойников хватает. Ладно, допустим, грамотная ты. А рекомендации у тебя есть?
— Рекомендации? — не поняла я.
— Ну, письма. От кого-то важного. Чтоб поручились за тебя. Чтоб я знал, что ты не воровка и не беглая.
Я замерла.
— Нет у меня рекомендаций, — сказала я честно. — Я здесь никого не знаю. Только сегодня приехала… ну, пришла.
Человек вздохнул и покачал головой.
— Без рекомендаций, милая, не могу. Ты пойми, дело у нас серьёзное. Книги печатаем. Заказы господские. А ты кто — неизвестно. Вдруг ты шпионка? Аль сбежала от хозяина? Мне потом отвечай.
— Я не шпионка, — сказала я с достоинством. — Я честная женщина.
— Мало ли, — отрезал человек. — Ты давай, иди. Найдёшь поручителя, приходи. А без поручителя не могу.
Я вышла из лавки.
— Поручителя, — пробормотала я. — Ну конечно. Где ж я тебе поручителя возьму? Мне бы хоть кусок хлеба где перехватить, а не поручителей искать.
Я побрела дальше.
* * *
Третья попытка была в каком-то богатом доме.
Я увидела объявление на заборе, ну, как объявление, кусок бумаги с надписью: «Требуется писарь для переписки документов». И адрес.
Я приободрилась и пошла по адресу.
Дом оказался каменным, двухэтажным, с колоннами. У входа стоял швейцар в ливрее. Я попыталась пройти мимо, но он преградил мне дорогу своей тушей.
— Тебе чего? — спросил он подозрительно.
— Вам писаря требуются, — сказала я. — Я по объявлению.
Швейцар оглядел меня с ног до головы. Его лицо вытянулось.
— Ты? Писарь? — он хмыкнул. — Баба? Да ты с ума сошла. Иди отсюда, пока цела.
— Но в объявлении не сказано, что нужен мужчина! — возмутилась я.
— А то не ясно? — удивился швейцар. — Писарь — дело мужское. Бабам тут не место. Ступай, кому говорят.
Я попыталась проскочить мимо него. Швейцар поймал меня за руку и вытолкал обратно на улицу так быстро, что я не успела даже пикнуть.
Я сидела на мостовой, потирая ушибленный локоть, и смотрела на этот дом.
— Ненавижу, — сказала я тихо. — Ненавижу этот дурацкий век. Ненавижу этих дурацких мужиков. Ненавижу эту дурацкую моду, что женщины только рожать и готовить должны.
Мимо проходила какая-то бабка с корзиной, увидела меня, покачала головой и перекрестилась.
— И ты иди, бабуся, — буркнула я. — Иди, пока я добрая.
* * *
К вечеру я превратилась в выжатый лимон.
Я обошла, наверное, десяток мест. Конторы, лавки, присутственные места, даже в какой-то монастырь заходила, думала, может, там нужны переписчицы книг. Но везде было одно и то же.
— Баба? Писарь? Ты с ума сошла?
— Иди, милая, не позорься.
— Бабье дело не это.
— Замуж иди, там работа найдётся.
— Мужика тебе надо, а не работу.
Последний дядька, здоровый такой, с бородой, сказал мне даже больше:
— Ты, девка, если грамоте обучена, так это не хвались. Это позор. Баба должна быть простая, неучёная, чтоб мужа не перечить. А учёные бабы — они все блудницы, прости Господи.
Я хотела ему ответить что-то очень ёмкое и современное, про то, что он отсталый и что в моём мире женщины летают в космос и управляют государствами, но вовремя прикусила язык. Меня бы тут же сожгли как ведьму.
Я просто развернулась и ушла.
К ночи я снова была голодная, холодная и злая.
Денег у меня не было. Еды не было. Ночевать опять на скамейке? Я не выдержу вторую ночь, это точно.
Я бродила по улицам, уже не разбирая дороги, и думала о том, как же всё несправедливо. В моём мире я была успешным автором. У меня были читатели, издатели, гонорары. Да, я ныла, что дедлайны горят, что нейросети тупят, что клавиатура залипает. Но я даже не представляла, как мне повезло родиться в то время.
А здесь… здесь я никто. Просто баба, которая посмела сунуться в мужское дело.
В какой-то момент я забрела на рынок. Уже стемнело, торговцы разошлись, остались только пустые прилавки да мусор. Я бродила между ними в надежде найти хоть какую-то еду, вдруг упало что-то, забыли, выбросили.
И тут я услышала голоса.
За одним из прилавков, в тени, сидели двое. По одежде, небогатые дворяне. Один молодой, второй постарше. Перед ними стояла бутылка чего-то и две кружки. Судя по всему, они уже изрядно выпили.
— Скукотища, — говорил молодой. — Ну просто смертная скукотища. Вчера весь день провалялся, читать нечего. Всё, что было, перечитал по три раза.
— А ты в лавку сходи, — посоветовал старший. — Там новое должно быть.
— Был я в лавке, — отмахнулся молодой. — Ничего нового. Те же романы, что и год назад. Про любовь французскую, про приключения заморские. Всё одно и то же. Герой храбрый, героиня красивая, злодей коварный. Скука.
— А ты русских почитай, — сказал старший.
— Русских? — молодой фыркнул. — А что русские? Либо жития святые, либо летописи. Ни тебе страсти, ни любви. Одна тоска зелёная.
— Это да, — согласился старший. — Нет у нас таких писателей, чтоб про любовь умели. Всё больше про войну да про веру.
— Эх, — вздохнул молодой и налил себе ещё. — Сейчас бы роман какой… чтоб кровь кипела, чтоб героиня огонь, чтоб злодей, чтоб ненавидеть хотелось. А герой, чтоб замирало всё. А нету.
— Нету, — согласился старший.
Они замолчали, допивая своё пойло.
А я стояла за прилавком и чувствовала, как в голове загорается лампочка.
Огромная, яркая, неоновая лампочка.
— Роман, — прошептала я. — Им нужен роман. Им нужны страсти, любовь, приключения. То, чего здесь нет. То, что я умею делать лучше всего.
Я вспомнила все свои книги. «Пламя и сталь», «Поцелуй вампира», «Герцог и я», «Семь ночей страсти»… Десятки романов, которые я написала за последние пять лет. Я знала все штампы, все клише, все повороты сюжета. Я могла написать такую историю, от которой у этих скучающих дворян глаза на лоб полезут.
Но как? Меня же не берут даже переписчицей, а тут целый роман писать…
— А если не под своим именем? — спросила я себя.
Дворяне тем временем встали и пошли прочь, пошатываясь.
Я вышла из тени и посмотрела им вслед.