Что написано пером

Глава 2

Дайте женщине перо

Ночь на скамейке я не забуду никогда.

Даже если проживу ещё сто лет. Даже если вернусь в своё время и буду писать мемуары под одеялом с электрическим обогревателем. Даже если мне сотрут память инопланетяне — эта ночь въестся в подкорку и будет сниться в кошмарах до конца дней.

Во-первых, было холодно.

Вы думаете, вы знаете, что такое холод? Нет. Вы не знаете. Холод — это когда ты просыпаешься каждые полчаса от того, что зубы выбивают дробь громче, чем отбойный молоток. Когда пытаешься сжаться в комочек, чтобы сохранить хоть каплю тепла, но ветер всё равно находит щёлочку и задувает прямо под свитер. Когда твои джинсы, высохшие за день, к утру снова становятся мокрыми от росы и липнут к ногам как вторая кожа, только очень неприятная.

Во-вторых, было страшно.

Мимо скамейки несколько раз проходили какие-то люди. Пьяные, судя по походке и громким песням. Один раз остановились, посветили на меня фонарём (масляным, Карл!), но, видимо, решили, что я либо покойница, либо нищенка, и пошли дальше. Я лежала тихо, как мышь под веником, и молилась всем богам, которых знала, включая древнеегипетских.

В-третьих, было голодно.

Тот пирожок, которым меня угостила сердобольная бабка, закончился ещё вечером. Желудок урчал так, что распугал бы всех окрестных собак, если бы они не были заняты своими собачьими делами.

Но я выжила.

Утром я открыла глаза и увидела над собой серое небо, мокрую ветку какого-то дерева и морду той самой коровы.

— Ты издеваешься? — спросила я хрипло. — Ты что, преследуешь меня?

Корова моргнула и отошла. Видимо, убедилась, что я жива, и её философская миссия на сегодня выполнена.

Я села. Тело болело так, будто я всю ночь разгружала вагоны. Шея не поворачивалась, спина ныла, а ноги отказывались слушаться. Но надо было вставать. Надо было идти.

— Работа, — сказала я вслух, чтобы подбодрить себя. — Сегодня я найду работу. Я образованная женщина. Я умею писать без ошибок. Я быстрее всех набираю текст на клавиатуре… хотя клавиатуры тут нет. Но это мелочи.

Я встала, отряхнулась (бесполезно) и побрела в сторону, где вчера видела какие-то более-менее приличные здания.

* * *

Первая контора попалась мне через полчаса брожений.

Это было деревянное двухэтажное здание с вывеской, на которой было написано что-то вязью. Я не разобрала ни слова, но решила, что это какое-то присутственное место, слишком много народу толкалось у входа, и все с бумагами.

Я зашла внутрь.

Внутри пахло кислой капустой, мышами и отчаянием. За длинным столом сидел толстый дядька в кафтане и что-то писал, макая перо в чернильницу. Перед ним стояла очередь из мужиков с челобитными. Я встала в конец очереди и принялась ждать.

Очередь двигалась медленно. Я рассматривала интерьер: закопчённый потолок, лавки вдоль стен, икона в углу (судя по всему, Николая Угодника — покровителя чиновников всех времён и народов). На стенах висели какие-то указы, тоже написанные от руки и с большим количеством непонятных букв.

Наконец подошла моя очередь.

Дядька поднял на меня глаза. Сначала равнодушно, потом с удивлением, потом с подозрением.

— Ты чья? — спросил он.

— Я? — растерялась я. — Я своя. То есть… я по делу.

— По какому такому делу? — Дядька отложил перо и уставился на меня с неподдельным интересом. — Ты, никак, из богадельных сбежала?

— Я не из богадельных, — обиделась я. — Я образованная. Я писать умею. И читать. Мне бы работу какую… переписчицей, например. Или писарем.

В конторе повисла тишина. Мужики в очереди замерли. Дядька за столом открыл рот.

— Кем? — переспросил он.

— Писарем, — повторила я громче. — Ну, бумаги переписывать. Письма составлять. Документы оформлять.

Дядька медленно перевёл взгляд на мужиков в очереди. Мужики смотрели на меня. Я смотрела на дядьку.

И тут контора взорвалась хохотом.

Ржали все. Дядька за столом, мужики с челобитными, даже какой-то парень, который подметал пол в углу, и тот заржал.

— Баба писарь! — выдохнул дядька, вытирая слёзы. — Слышали, мужики? Баба грамоте обучена, в писари просится!

— Может, её воеводой поставить? — заголосил кто-то из очереди. — Аль в генералы!

— Она нам указы писать будет! — подхватил другой. — Ты глянь, какая деловая!

Я стояла красная как рак и пыталась сохранить остатки достоинства.

— Я серьёзно, — сказала я, когда хохот немного стих. — Я правда умею писать. Быстро. Без ошибок.

Дядька перестал смеяться, посмотрел на меня уже без веселья, а с каким-то брезгливым недоумением.

— Ступай, милая, — сказал он устало, как говорят с умственно отсталыми. — Ступай отсюда. Не позорься. Бабье дело блины печь, детей рожать да мужа слушаться. А не в бумагах копаться. Это мужицкая наука.

— Но я…

— Вон пошла! — рявкнул дядька так, что я подскочила. — А то велю в шею вытолкать!

Я вылетела из конторы быстрее, чем вбежала. Сердце колотилось где-то в горле.

На улице я остановилась, прислонилась к стене и попыталась отдышаться.

— Ничего, — сказала я себе. — Ничего страшного. Первый блин комом. Просто мне попался не тот человек. В следующем месте повезёт больше.

Я пошла дальше.

* * *

Второе место оказалось книжной лавкой.

Точнее, даже не лавкой, а небольшой типографией при ней. Я увидела вывеску с изображением раскрытой книги и обрадовалась: здесь-то уж точно должны ценить грамотных людей!

Внутри было тесно и шумно. Скрипели какие-то станки, пахло краской и кожей. За прилавком стоял худой человек в очках, редкая роскошь для этого времени, и листал какую-то книгу.

Я подошла к прилавку, стараясь выглядеть уверенно.

— Здравствуйте, — сказала я. — Я по поводу работы.

Человек поднял глаза, окинул меня взглядом (грязные джинсы, спутанные волосы, синяки под глазами) и нахмурился.

— Работы? — переспросил он. — Какой такой работы?

— Писарем, — выпалила я. — Переписчицей. Я грамотная, быстро пишу, ошибок не делаю. Возьмите, не пожалеете.

Человек снял очки, протёр их, надел снова и посмотрел на меня уже внимательнее.

— Грамотная, говоришь? — спросил он с сомнением. — И откуда ж такая грамотная взялась?

— Я из… — я замялась. — Издалека я. Из очень далёких краёв. Там женщины учатся наравне с мужчинами.

— Врёшь, поди, — сказал человек, но уже без злости, скорее с любопытством. — Нет таких краёв, где бабы грамоте обучены. Разве что у немцев, но те вообще безбожники.