Что написано пером

Глава 17

Прощание

Решение пришло не вдруг. Оно вызревало долго, как нарыв, который то затихает, то напоминает о себе тупой болью. После дуэли с Загорским, после «Чернильных барышень», после всего, что случилось за эти месяцы, я вдруг поняла: я сделала здесь всё, что могла. Книги написаны. Враги повержены. Друзья обретены. Ученицы начали свой путь. Пора возвращаться домой.

В конце концов, там, в будущем, меня ждала моя настоящая жизнь. Ноутбук. Кофе. Кот (настоящий, не граф Вэлдар). Горячий душ. И, чего уж там, туалетная бумага. Я скучала по этим вещам так, как скучают по дому. По своему времени. По себе настоящей.

Но прежде чем уйти, я должна была попрощаться.

Первым, кому я рассказала о своём решении, был Фёдор. Он пришёл вечером, как обычно, с новой пачкой стихов, мы собирались обсудить эпиграфы для нашего совместного романа. Но вместо обсуждения я усадила его в кресло и сказала:

— Фёдор, я ухожу.

Он замер. Его лицо, обычно бледное, стало совсем белым.

— Куда? — спросил он тихо. — В другой город? В другую страну?

— В другое время, — сказала я. — Я не могу объяснить. Ты не поверишь. Но я должна вернуться туда, откуда пришла.

Фёдор долго молчал. Потом снял очки, протёр их, я заметила, что у него дрожали руки, и снова надел.

— Я знал, — сказал он неожиданно.

— Что ты знал?

— Что вы не из этого мира. Ну, не в прямом смысле. Но я всегда чувствовал: вы другая. Вы говорите иначе. Думаете иначе. Пишете иначе. Как будто прилетели откуда-то… оттуда, где женщины носят штаны и не боятся критиков. Я думал, это просто ваша особенность. Но теперь…

Он замолчал. Потом вдруг спросил:

— А роман? Наш роман? «Луна и сквозняки»? Мы же не дописали.

— Допишешь без меня, — сказала я. — Ты всё умеешь. Просто поверь в себя. Пиши просто. Пиши живо. И не забывай про котов.

Фёдор слабо улыбнулся. Но глаза у него были грустные.

— Вы были первым человеком, который сказал мне правду, — проговорил он. — Не лесть. Не критику. Правду. И я… я буду скучать.

— Я тоже, — сказала я. — Но ты справишься. Ты — Фёдор Сумраков, лучший мрачный поэт Петербурга. И когда-нибудь твои стихи будут читать даже те дамы, что засыпают на чтениях.

Он засмеялся, сквозь грусть, но искренне.

— Я посвящу вам цикл, — сказал он. — «Песни ушедшей». Нет, «Песни ушедшему». В мужском роде. Чтобы никто не догадался.

— Договорились, — я пожала ему руку. — Только без «хладных бездн».

— Ни одной бездны, — пообещал он. — Только луна. И сквозняки. И… и кот.

Мы обнялись, неловко, потому что Фёдор никогда не умел обниматься, а я была в мужском кафтане, который мешал. Но это было настоящее объятие. Дружеское. Тёплое.

Когда он ушёл, я села в кресло и долго смотрела в тёмное окно. Одно прощание состоялось. Впереди были другие, более трудные.

* * *

На следующий день я отправилась к Петру Ивановичу.

В лавке, как всегда, пахло бумагой, чернилами и старым деревом. Петр Иванович сидел за прилавком и что-то записывал в толстую книгу. Увидев меня, он отложил перо и прищурился:

— Что-то ты сегодня бледный, Смирнов. Опять критик какой?

— Хуже, — сказала я, садясь на лавку. — Я ухожу.

Петр Иванович снял очки и долго смотрел на меня.

— Куда? — спросил он наконец.

— Далеко. Очень далеко. Я не могу объяснить, но… я должна вернуться. Меня ждут. Там.

Я ждала вопросов. Ждала недоверия. Но Петр Иванович только вздохнул и потёр переносицу.

— Я знал, — сказал он.

— И вы тоже⁈

— А что ж тут знать-то? — он усмехнулся. — Человек появляется из ниоткуда, без роду без племени, без прошлого, без документов. Пишет так, как никто до него не писал. Женщины от него в восторге. Критики в ужасе. Тайная канцелярия беседует, а потом романы заказывает. Такое, знаешь ли, с обычными людьми не случается.

Я молчала, не зная, что ответить.

— Я не спрашивал, — продолжил он. — Потому что какая разница? Книги хорошие. Тиражи расходятся. Читатели довольны. Остальное не моё дело. Но теперь ты уходишь. И я должен спросить: что будет с романами?

— «Дневник пленницы» почти закончен, — сказала я. — Осталось три главы. Я допишу до ухода. «Следователь» тоже почти готов. Права на всё я оставляю вам. Печатайте. Продавайте. Пусть книги живут.

Петр Иванович кивнул и что-то записал в своей книге.

— А «Луну и сквозняки» пусть Фёдор дописывает, — добавила я. — Он справится. Только не давайте ему впадать в мрачность. И напоминайте про котов.

— Про котов? — переспросил Петр Иванович.

— Это долгая история.

Он снова кивнул, потом встал, подошёл к шкафу и вытащил оттуда небольшую коробочку.

— Вот, — сказал он. — Это тебе. От меня. На память.

Я открыла коробочку. Внутри лежало гусиное перо. Не простое, с серебряным держателем, с тонкой гравировкой: «А. С. — от П. И.».

— Это… это очень дорого, — прошептала я.

— Не дороже твоих книг, — ответил Петр Иванович. — Ты, Смирнов… ты дал мне лучшие тиражи за десять лет. И лучшие разговоры. И лучшую головную боль. Спасибо.

Я сглотнула ком в горле.

— Это вам спасибо. Вы рискнули напечатать странного автора без рекомендаций. Вы не выдали меня. Вы верили в мои книги.

— Я верил в тебя, — поправил он. — Книги — это потом. Сначала — автор.

Я взяла перо, покрутила в пальцах и спрятала за пазуху, туда, где лежали самые ценные вещи.

— Я зайду ещё, — пообещала я. — Перед самым уходом.

— Заходи, — Петр Иванович снова надел очки и вернулся к своей книге. — Дверь открыта. Всегда была открыта.

Я вышла из лавки и остановилась на крыльце. Ноябрьский ветер дул с Невы, и я поплотнее запахнула кафтан. Два прощания. Ещё два впереди. И одно из них будет самым трудным.

* * *

На окраину я шла пешком, через рынок, через знакомые переулки, мимо того самого забора, где когда-то висело объявление «Требуется писарь». Как давно это было. Как будто в другой жизни.

Марфа встретила меня у калитки, будто ждала. Она стояла, уперев руки в боки, в своём обычном фартуке, и смотрела на меня долгим взглядом.

— Пришла, — сказала она. — Я уж думала, не придёшь.

— Почему?

— Слухи ходят, — Марфа пожала плечами. — Что Смирнов собрался куда-то уезжать. Что книги свои заканчивает. Что дела передаёт. Я и подумала: значит, и ко мне придёт. Попрощаться.

Я стояла и не знала, что сказать. Марфа, простая крестьянка, которая не умела читать, понимала всё без слов. Видела насквозь. Как всегда.

— Проходи, — сказала она. — Зорька тебя заждалась.