Что написано пером

Зорька стояла в сарае, как обычно, и жевала сено. Увидев меня, она подняла голову и уставилась своим фирменным философским взглядом. В этом взгляде было всё: «Ну что, допрыгалась? Возвращаешься? А как же мы?»

— Зоренька, — сказала я, подходя ближе. — Я пришла попрощаться.

Корова моргнула.

— Ты была первой, кто меня здесь встретил. Ну, после лужи. Ты съела мой черновик. Ты смотрела на меня с осуждением. Но ты ни разу меня не лягнула. И за это я тебе благодарна.

Я протянула ей кусок соли, последний, который принесла с собой. Зорька осторожно взяла его губами и начала жевать. А потом вдруг шагнула вперёд и уткнулась мордой мне в плечо. Тяжело. Тепло. Почти как объятие.

— Эй, — прошептала я, чувствуя, как защипало в глазах. — Ты чего? Ты же философ. Философы не обнимаются.

Зорька фыркнула и отошла, будто говоря: «Ничего не было. Тебе показалось». Но я знала: было.

Куры тем временем собрались вокруг меня. Вся пернатая гвардия. Акулина Литературовна, как всегда, впереди. Она смотрела на меня своим пронзительным куриным взглядом, склонив голову набок, и молчала. Даже она молчала.

— А ты, — сказала я ей, — ты была моим лучшим критиком. Честное слово. Когда ты кудахтала, я знала: надо переписать. Когда ты клевала меня в ногу — я понимала: совсем плохо. Ты могла бы вести литературную колонку в журнале.

Акулина Литературовна кудахтнула, коротко, тихо, почти печально. И вдруг подошла ко мне и клюнула в сапог. Легонько. Не как обычно. Скорее, как знак: «Я запомню тебя, странная писательница в мужском кафтане».

— И я тебя запомню, — сказала я.

Марфа стояла в дверях сарая и молча смотрела на эту сцену. Когда я вышла к ней, она отвела взгляд и сказала:

— Значит, правда. Уезжаешь.

— Уезжаю, — подтвердила я. — Домой. У меня там… другая жизнь.

— Другая жизнь, — повторила Марфа. — А тут что? Не жизнь?

— Жизнь, — сказала я. — Самая настоящая. Но я не могу остаться. Там меня ждут.

Марфа долго молчала, глядя в землю. Потом вдруг шмыгнула носом и сказала:

— Ладно. Иди. Только ты это… вот.

Она сунула мне в руки узелок. Я развернула, внутри лежали пирожки. С капустой. Мои любимые. Ещё тёплые.

— На дорогу, — буркнула Марфа. — Чтоб не голодала.

— Спасибо, — прошептала я.

Я прижала пирожки к груди. В горле стоял ком, который мешал говорить.

— Марфа…

— Не реви, — оборвала она. — Терпеть не могу, когда бабы ревут. Тем более которые в штанах.

Я засмеялась сквозь слёзы. Марфа тоже усмехнулась, но глаза у неё были мокрые.

— Ты это… — сказала она. — Может, передумаешь? Останешься? У меня сарай пустой. Куры к тебе привыкли. Зорька вон даже обниматься начала — это ж событие!

— Не могу, — сказала я. — Правда не могу.

— Ну и дура, — Марфа вытерла нос рукавом. — Кому ты там нужна со своими графами? А тут ты нужна. Мне нужна. Зорьке нужна. Курам нужна. Даже этой наглой, Акулине, и то нужна. Живи тута!

— Марфа…

— Ладно, молчу, — она махнула рукой. — Иди уже. А то я сейчас точно разревусь, а мне ещё коров доить.

Я обняла её, крепко, изо всех сил. Она пахла молоком, сеном, дымом и домом. Моим первым домом в этом мире.

— Спасибо тебе, — прошептала я. — За всё.

— Не за что, — буркнула она, но обняла в ответ. — Ты мне как дочка стала. Чудная, непутёвая, но дочка.

Я отстранилась и вытащила из кармана кошелёк. Тяжёлый. С золотыми монетами, почти всё, что я заработала за эти месяцы.

— Это тебе, — сказала я. — Пенсионный фонд. На старость. Купишь новую корову. Или дров на зиму. Или просто… что захочешь.

Марфа взяла кошелёк дрожащими руками. Заглянула внутрь. Побледнела.

— Тут же… тут же целое состояние!

— Ты заслужила.

— Да за что⁈ Я ж тебя просто в сарае пустила переночевать! Это каждый может!

— Не каждый, — сказала я. — Ты единственная, кто не прогнал сумасшедшую девицу в джинсах. Ты дала мне кров, еду и ни разу не спросила, откуда я взялась. Ты — мой ангел-хранитель. Прими. Пожалуйста.

Марфа посмотрела на меня. Потом на кошелёк. Потом снова на меня.

— Ладно, — сказала она севшим голосом. — Приму. Но только потому, что ты всё равно уходишь. И чтоб я знала, что ты там не голодаешь. Хотя… — она вдруг хитро прищурилась, — ты ж говорила, что там у тебя всё есть. И кофий, и горячая вода, и…

— Есть, — подтвердила я. — Всё есть. Кроме пирожков с капустой.

— Вот! — Марфа торжествующе ткнула пальцем в узелок, который всё ещё был у меня в руках. — А пирожки я тебе дала. Так что не пропадёшь.

Я спрятала узелок за пазуху, ещё раз обняла Марфу и быстро, пока не передумала, пошла к калитке. На полпути обернулась.

Марфа стояла у сарая, прижимая к груди кошелёк. Зорька высунула голову из двери и смотрела мне вслед. Куры высыпали во двор и замерли. Даже Акулина Литературовна стояла неподвижно, как памятник самой себе.

— Прощайте! — крикнула я.

— Не прощайся! — крикнула Марфа в ответ. — Говори «до свидания»! Может, ещё свидимся!

Я махнула рукой и вышла за калитку. И только там, на пустынной окраинной улице, позволила себе заплакать.

* * *

Ваньку я нашла в моей каморке, он сидел на сундуке и рисовал. Увидев моё заплаканное лицо, он вскочил:

— Барин! Что случилось? Кто обидел?

— Никто, — сказала я, садясь в кресло. — Садись, Ванька. Нам надо поговорить.

Он сел на сундук, и я рассказала ему. Почти всё. Что я не совсем та, за кого себя выдаю. Что я пришла издалека. И что теперь должна вернуться. Я не сказала про XXI век — это было слишком сложно, но всё остальное сказала честно. Ванька слушал молча. Его веснушчатое лицо было серьёзным, почти взрослым.

— Значит, вы уходите, — сказал он, когда я закончила. — Совсем.

— Совсем. Но перед этим я хочу кое-что тебе оставить.

Я вытащила из ящика бюро пачку бумаги, хорошей, гербовой, которую обычно берегла для рукописей. И пузырёк чернил. И перо.

— Это тебе. Будешь рисовать. Только теперь не тайком, а в открытую. Когда станешь знаменитым художником, вспомнишь меня.

Ванька взял бумагу дрожащими руками. Его глаза наполнились слезами, но он сдержался. Шмыгнул носом и сказал:

— Я и так вас не забуду. Вы первый человек, который не ругал меня за рисунки. Который сказал, что я талантливый. Который… который…

Он замолчал, не в силах продолжать.

— Ты очень талантливый, — сказала я. — И не вздумай это забыть. Рисуй. Всё, что видишь. Всех, кого встретишь. Это твой дар.

— Я нарисую вас, — сказал он вдруг. — На память. Можно?