Что написано пером

Я открыла глаза и начала писать.

Час пролетел как одно мгновение. Я не видела ничего вокруг, только бумагу, на которой росли строки. Краем уха слышала, как скрипит перо Загорского за соседним столом — медленно, с паузами. Он останавливался, зачёркивал, начинал заново. А я писала. Быстро. Без остановок. Как на дедлайне.

Когда Фёдор объявил, что час истёк, я дописала последнюю строку и отложила перо. Пальцы дрожали от напряжения. В глазах плыло. Но на столе передо мной лежали пять листов, исписанных ровным почерком.

— Читаем! — объявил кто-то из толпы.

Первым читал Загорский. Он встал, откашлялся и начал:

— «Сошлись они на поле брани. У одного в глазах горел огонь отмщения, у другого — хладная решимость. Шпаги скрестились с звоном, достойным самой преисподней. Противники кружили, как два волка, ищущих брешь в обороне врага. Сей танец смерти был столь же прекрасен, сколь и ужасен…»

Я слушала и внутренне зевала. «Танец смерти», «хладная решимость», «звон, достойный преисподней» — всё это было так скучно, так предсказуемо. Толпа тоже слушала без особого интереса. Кто-то переминался с ноги на ногу. Кто-то кашлял.

Когда Загорский закончил, раздались жидкие хлопки, в основном от его секундантов. Он поклонился и сел, явно довольный собой.

— Теперь Смирнов! — крикнул Фёдор, и я встала.

— Моя сцена, — сказала я, — называется «У излучины». Герои: Александр и Аполлон. Оружие — шпаги. Время действия — рассвет.

И начала читать:

«Александр скинул кафтан. Утро было холодным, пар шёл изо рта, но ладони вспотели. Он сжал рукоять шпаги, металл был ледяным, непривычно тяжёлым. 'Я не умею фехтовать», — подумал он и чуть не рассмеялся. Но отступать было поздно.

Аполлон стоял напротив. Его шпага уже была обнажена, и клинок ловил первый солнечный луч, тонкий, острый, как сама смерть. «Готовься умереть», — сказал он. Голос его был низким, но Александр услышал, как в конце фразы он дрогнул. Нет, Аполлон не боялся проиграть. Он боялся, что победа будет скучной.

Первый выпад. Александр отшатнулся, споткнулся о кочку и едва не упал. Шпага Аполлона рассекла воздух в том месте, где только что было его плечо. Толпа ахнула. Кто-то крикнул: «Давай!» Но Александр уже не слышал. Он слышал только свист клинка, тонкий, злой, как шёпот осы.

Второй выпад. На этот раз Александр попытался парировать и у него почти получилось. Сталь ударилась о сталь с таким звуком, будто в тишине разбили бутылку. В руку ударило болью до самого плеча. «Я не умею фехтовать, — снова подумал он. — Но я умею уворачиваться».

Аполлон наступал. Его движения были резкими, но предсказуемыми: он фехтовал по правилам, которым его учили двадцать лет назад. Александр же двигался хаотично, пригибался, отпрыгивал, использовал корни деревьев и скользкую от инея траву. Это был не танец. Это была драка. Не по правилам. Не по канонам. По жизни.

На третьем выпаде Александр поскользнулся сам и упал на одно колено. Аполлон занёс шпагу для последнего удара. Александр посмотрел на него снизу вверх. В голове пронеслась глупая мысль: «Кто покормит кота, если я умру?»

И тут Аполлон замер. Его лицо изменилось. Он увидел что-то в глазах противника, не страх, не мольбу о пощаде, а… удивление. Как будто Александр только сейчас понял, что не хочет умирать. И это понимание, это простое человеческое нежелание расставаться с жизнью ударило Аполлона сильнее любой шпаги.

— Зачем? — спросил Александр, тяжело дыша. — Зачем тебе моя смерть?

Аполлон не ответил. Его шпага дрогнула.

— Ты хотел унизить меня, — продолжал Александр. — Ты написал рецензию. Ты назвал мой труд «бредом сивой кобылы». Тебе этого было мало? Теперь тебе нужна моя кровь?

— Ты оскорбил меня, — глухо сказал Аполлон. — Своим ответом. Своим… успехом.

— Я просто писал книги, — сказал Александр. — Ты тоже можешь. Брось шпагу. Возьми перо'.

Я замолчала. Над излучиной повисла тишина, такая глубокая, что было слышно, как где-то далеко каркает ворона. А потом толпа взорвалась.

Хлопали все. Даже секунданты Загорского, спохватившись, они остановились, но было поздно. Зеваки кричали: «Смирнов! Смирнов!» Фёдор прыгал на месте и размахивал руками, забыв про достоинство секунданта и поэта.

Загорский стоял белый как бумага. Его сцена, «танец смерти, достойный преисподней», рассыпалась в прах рядом с моей. Потому что я написала не про дуэль. Я написала про человека. Про страх. Про выбор. Про то, что даже в шаге от смерти можно остаться собой.

— Это… это не по правилам! — пролепетал он. — В дуэльной сцене не должно быть таких… таких вульгарных деталей! «Кто покормит кота» — что это⁈ Это не литература! Это балаган!

— Это жизнь, — сказала я спокойно. — И, кстати, публика проголосовала.

Толпа загудела, подтверждая. Загорский обвёл взглядом зевак, своих поникших секундантов, сияющего Фёдора и вдруг резким движением вложил шпагу в ножны.

— Будь ты проклят, Смирнов, — сказал он тихо. — Ты… ты выиграл. Но это ещё не конец!

И он ушёл, быстрым шагом, не оборачиваясь, продираясь сквозь толпу, которая расступалась перед ним с усмешками. Его секунданты поспешили следом.

Я осталась стоять у стола, всё ещё сжимая в руках свои листы. Сердце колотилось где-то в горле. Неужели получилось? Неужели я только что выиграла дуэль, не шпагой, а пером?

Фёдор подбежал ко мне и схватил за плечи.

— Ты… вы… Это было гениально! «Я не умею фехтовать, но я умею уворачиваться»! И кот! Кот — это прекрасно! Как вы до этого додумались⁈

— Сама не знаю, — честно сказала я. — Просто представила, что чувствует человек, который не хочет умирать.

— Вы не просто написали сцену, — Фёдор потряс головой. — Вы создали манифест. «Брось шпагу. Возьми перо». Это же… это же ода литературе! Ода жизни!

— Скажи это Загорскому, — усмехнулась я.

— Загорский кончен, — махнул рукой Фёдор. — После такого он либо уедет в имение, либо повесится. Либо начнёт писать по-новому. Но это вряд ли.

Толпа тем временем начала расходиться. Несколько человек подошли ко мне, жали руку, хлопали по плечу. Один молодой человек в очках сказал:

— Господин Смирнов, я читал все ваши книги. Но эта сцена, лучшее, что вы написали. Особенно про кота.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Я старался.

— Если вы когда-нибудь решите написать роман про дуэли, — добавил он, — я куплю его первым.

И ушёл.