Что написано пером

Глава 14

Кнопка «ДА»

Прошло два месяца с тех пор, как я впервые проснулась в луже посреди Петербурга XVIII века. Два месяца и моя жизнь изменилась так, как я не могла представить даже в самых смелых фантазиях.

У меня были деньги. Настоящие. Не медяки, не жалкие гроши, а золотые монеты, которые звенели в кошельке и приятно оттягивали карман. Гонорары за «Кровавую розу», за «Дневник пленницы», аванс за «Следователя» от коллежского асессора Берёзкина и скромный, но приятный задаток за будущий роман с Фёдором Сумраковым, всё это сложилось в сумму, о которой два месяца назад я не смела и мечтать.

И первым делом я обустроила кабинет.

Не тот кривой стол на чурбаках, за которым я писала в сарае, рискуя занозить локоть при каждом движении. Настоящее бюро. С ящиками. С откидной крышкой. С отделением для чернильницы, которая не падает, если задеть её локтем. Его привезли от столяра на телеге, и мальчишка-посыльный Петька полдня помогал тащить его на второй этаж. Авдотья Тихоновна, увидев это сооружение, только покачала головой:

— Раньше вы, господин Смирнов, тише воды были, а теперь мебель таскаете. Скоро, глядишь, и рояль закажете.

— Не закажу, — пообещала я. — Рояль в дверь не пройдёт.

Потом появились свечи, не сальные, которые чадят и пахнут так, будто в комнате сожгли старый носок, а восковые, ровного белого цвета. Дорого, но писать при хорошем свете — это не роскошь, а профессиональная необходимость. В конце концов, я зарабатывала достаточно, чтобы не портить глаза.

Потом полки. Сначала две, потом четыре. На них стояли мои собственные книги в хороших переплётах (Петр Иванович подарил экземпляры), томики других авторов, купленные для «изучения рынка», и несколько сборников Фёдора Сумракова с мрачными названиями вроде «Песни тоски» и «Шёпот теней». Фёдор, когда увидел свои книжки на моей полке, чуть не прослезился.

— Вы читаете мои стихи? — спросил он дрожащим голосом.

— Читаю, — честно ответила я. — И даже кое-что запомнила. Вот: «Луна печальная, как сердце после боя…»

— Это…— перебил он. — Это из моего раннего. Я теперь лучше пишу.

— Я знаю, — улыбнулась я. — «Луна взошла над старым замком, и свет её был серебрист». Это отличное начало для эпиграфа.

Фёдор засиял. Мрачные поэты, оказывается, тоже нуждаются в комплиментах.

Последним штрихом стало кресло. Зелёное, бархатное, слегка поношенное на подлокотниках, купила у старьёвщика за смешные деньги. Когда я впервые села в него, то чуть не застонала от удовольствия. После месяцев на жёстких скамьях, на сене, на перевёрнутых вёдрах — это было почти как вернуться в XXI век и плюхнуться в любимое компьютерное кресло. Почти.

— Теперь вы прямо как вельможа, барин, — заметил Петька, когда принёс очередную корректуру.

— Я не вельможа, — ответила я. — Я писатель. А писателю нужно мягкое место. Особенно когда дедлайны горят.

Впрочем, вскоре выяснилось, что Петька не справляется. Он был хорошим посыльным, но бегать между лавкой, моей каморкой и рынком каждый день — это требовало отдельного человека. И Петр Иванович предложил выход:

— Есть тут один… Ванька. Сирота. Племянник моей кухарки. Смышлёный, но бедовый. Прежние хозяева выгнали, говорят, рисует на всём, что под руку попадётся. Но для писателя, может, и сгодится?

Ванька оказался мальчишкой лет четырнадцати, рыжим, конопатым и до того тощим, что его можно было использовать как закладку для книги. Глаза у него были живые, хитрые и смотрели на мир с выражением «а что будет, если нажать вот эту кнопку?» — хотя никаких кнопок в XVIII веке, конечно, не было.

— Значит так, Ванька, — сказала я, когда он явился в мою каморку с узелком пожитков. — Работа простая: приносишь бумагу из лавки, топишь печь, бегаешь по моим поручениям, не болтаешь лишнего. Плачу медяками, кормлю обедом. Вопросы есть?

— Один, — сказал он, разглядывая мой стол. — А правда, что вы — тот самый Смирнов, который про вампира написал?

— Правда.

— И про девицу, которая в замке сидит и ругается?

— И про неё.

Ванька восхищённо выдохнул:

— Вот это да! А можно я посмотрю, как вы пишете?

— Можно. Только тихо.

Первые три дня всё шло идеально. Ванька оказался расторопным, неглупым и на удивление молчаливым. Он топил печь, бегал в лавку, даже подмёл пол по собственной инициативе. Я уже мысленно хвалила себя за удачный выбор.

На четвёртый день я заметила, что чернила заканчиваются слишком быстро.

— Ванька, — позвала я. — Ты не знаешь, куда деваются чернила? Я вчера полный пузырёк поставила.

Ванька, сидевший в углу на сундуке, покраснел так, что его веснушки слились в одно сплошное рыжее пятно.

— Не знаю, барин, — пробормотал он.

— А что у тебя в руке?

— Ничего.

— Покажи.

Он нехотя разжал кулак. В ладони лежал огрызок пера и сложенный вчетверо листок бумаги. Я взяла листок, развернула и замерла.

На бумаге была карикатура. На меня. То есть на «господина Смирнова». Я сидела за столом, сгорбившись над рукописью, с безумными глазами и пером в руке. Вокруг меня порхали маленькие вампиры с лицами Петра Ивановича и Фёдора Сумракова. Над головой висела корова с крыльями и надписью «МУЗА». А внизу, под столом, сидела курица в очках и правила корректуру.

Рисунок был гениальным. Смешным, точным и до ужаса талантливым.

— Это ты нарисовал? — спросила я.

— Я, — прошептал Ванька. — Извините, барин. Я больше не буду. Это я просто так. Для себя. Я не хотел…

— Погоди, — перебила я. — Ты где так рисовать научился?

— Нигде, — он пожал плечами. — Само получается. Я раньше на бересте рисовал, угольком. А когда к вам поступил, увидел чернила и бумагу…и не удержался.

Я ещё раз посмотрела на рисунок. Потом на Ваньку.

— Значит так, — сказала я. — Чернила и бумагу я тебе выдам. Один лист в день и одну порцию чернил. Рисуй. Но рукописей не трогай и заказчикам не показывай. И ещё: нарисуешь курицу в очках отдельно, повешу на стену.

Ванька просиял. Через час у меня на стене висел портрет курицы в очках, с гусиным пером в клюве и надписью: «Ну и слог у вас, барин!» Ванька получил дополнительную порцию каши к обеду и, кажется, впервые в жизни был по-настоящему счастлив.

С этого дня у нас завелась традиция: вечером, перед тем как задуть свечи, Ванька показывал мне новый рисунок, а я рассказывала ему, что будет в следующей главе. Он стал моим первым читателем. И самым честным критиком.