Что написано пером

Я махнула Петру Ивановичу. Тот выставил на прилавок ещё две кружки. Мы выпили. Потом ещё по одной. Квас действительно был крепким, у меня уже плыло перед глазами, а язык начал заплетаться.

— Знаете что, Смирнов? — Фёдор вдруг стукнул кружкой по бочонку. — Вы первый человек, который говорит со мной честно. Остальные либо льстят, либо ругают. А вы… вы просто говорите. И я вам верю.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как голова тяжелеет от кваса. — Я стараюсь.

— А давайте… — Фёдор прищурился, — а давайте напишем роман вместе!

— Что⁈

— Роман! В соавторстве! Вы будете писать прозу, а я — стихи между главами. Или диалоги в стихах. Или… или эпиграфы! Представьте: роман о любви, смерти и вампирах, а каждая глава начинается с моего стиха. Мрачного. Торжественного. Про луну!

— Про луну можно, — согласилась я (квас делал своё дело — идея уже не казалась такой безумной). — Но без «хладной бездны». Договорились?

— Договорились! — Фёдор просиял. — Я напишу про луну! Просто про луну! «Луна взошла над старым замком, и свет её был серебрист…» — он запнулся. — А дальше?

— А дальше я напишу, что граф в этот момент как раз пытался починить камин, потому что Елена жаловалась на сквозняки, — добавила я.

Фёдор захохотал. Смех у него оказался неожиданно звонким, совсем не похожим на мрачного поэта. Петр Иванович выглянул из закутка и снова спрятался.

— А знаете, — проговорил Фёдор, отсмеявшись, — это… это прекрасно. У вас Елена живая. Она ворчит. Она сердится. Она не идеальна. А у меня все героини бесплотные тени. Они только вздыхают и падают в обморок.

— Так сделайте их живыми, — сказала я. — Добавьте им недостатков. Пусть одна из них храпит. Или боится мышей. Или тайком ест сладкое перед сном.

— Храпит? — Фёдор задумался. — Это интересно. Никто ещё не писал про храпящих героинь.

— Значит, будем первыми, — заключила я и подняла кружку. — За соавторство!

Мы чокнулись кружками, и остатки кваса выплеснулись на бочонок.

* * *

Остаток вечера прошёл в творческом угаре. Мы сидели в лавке, заваленные бумагами, и сочиняли. Фёдор писал стихотворные эпиграфы к главам, я набрасывала сюжет. Получалось странно, но интересно.

— Слушайте, — говорил Фёдор, потрясая листком, — вот начало: «В час, когда луна, бледна и печальна, глядит на мир, объятый сном…»

— Хорошо, — кивала я. — А дальше: «…граф стоял посреди замка и пытался понять, куда исчез его любимый сюртук. Елена опять перешила его в занавески».

— Но это разрушает атмосферу! — протестовал Фёдор.

— Это создаёт новую атмосферу! — настаивала я. — Атмосферу жизни. Где вампиры тоже теряют вещи, а героини перешивают сюртуки в занавески, потому что им скучно.

Фёдор смеялся и соглашался. И как-то незаметно, между третьей и четвёртой кружками кваса, он перестал стесняться и начал рассказывать о себе. О том, что отец не понимает его увлечения поэзией. О том, что денег нет, а просить у родных стыдно. О том, что иногда он думает бросить всё и вернуться в деревню, но не может, потому что не представляет жизни без литературы.

— Я понимаю, — сказала я. — Я тоже не представляю.

— Но у вас-то получается! — с горечью сказал он. — У вас талант. А я — бездарь. Мои стихи никому не нужны.

— Неправда, — твёрдо сказала я. — Ваши стихи просто… слишком герметичны. Вы пишете так, будто разговариваете сами с собой. А литература — это разговор с читателем. Читатель должен узнать в ваших словах себя. Свои страхи. Свои радости. Свои глупости. Понимаете?

Фёдор кивнул, но было видно, что он ещё сомневается. Тогда я сделала то, на что в трезвом виде никогда бы не решилась: доверила ему свою тайну.

— Знаете, Фёдор, — сказала я, понизив голос (хотя в лавке никого, кроме нас и Петра Ивановича, не было), — я тоже не тот, за кого себя выдаю.

— Что вы имеете в виду? — он нахмурился.

Я огляделась. Петр Иванович тактично делал вид, что перебирает бумаги в дальнем углу. Я стянула картуз с головы. Длинные волосы, которые я обычно заправляла под головной убор, рассыпались по плечам. Фёдор замер. Его глаза расширились.

— Вы… — прошептал он. — Вы — женщина⁈

— Тсс! — я приложила палец к губам. — Да. И если кто-то узнает — мне конец. Понимаете?

Фёдор долго молчал. Потом медленно поднял кружку с квасом, сделал большой глоток и сказал:

— Это… это самое потрясающее, что я слышал за последние десять лет.

— Вы не осуждаете? — спросила я.

— Осуждаю? — он вдруг засмеялся. — Господи, да я восхищён! Женщина, которая притворяется мужчиной, чтобы писать книги. Которая прошла через Тайную канцелярию, не сломалась и ещё умудряется шутить! Да вы героиня собственного романа! Вы… вы грандиозны!

— Только не орите, — попросила я, оглядываясь.

— Молчу-молчу, — он закивал. — Но знаете… Теперь, когда я знаю правду, я буду писать ещё лучше. У меня будет муза. Настоящая. Живая. С нарисованными бровями.

— Эй! — возмутилась я. — Что значит «с нарисованными»?

— Одна выше другой, — улыбнулся он. — Я же говорил: поэт должен замечать детали.

Мы посмотрели друг на друга и расхохотались. Петр Иванович выглянул из своего угла, покачал головой и, кажется, улыбнулся.

— Ладно, — сказала я, отсмеявшись. — Значит, соавторы?

— Соавторы, — подтвердил Фёдор. — Я напишу самые мрачные и торжественные эпиграфы, какие только можно представить. А вы — самую смешную и живую прозу. И вместе мы создадим нечто… нечто невиданное.

— Договорились, — сказала я. — Но без «хладных бездн».

— Ни одной бездны, — пообещал он. — Только луна. И сквозняки. И пропавшие сюртуки.

Мы допили квас, и я отправилась домой,, чуть покачиваясь, но счастливая.

У меня появился друг. Настоящий. Который знал мою тайну и не осуждал. Который, возможно, сам был таким же «не таким», как я. И это, пожалуй, было самым важным событием за всё время, что я провела в XVIII веке.

Завтра мы начнём писать новый роман. Вместе. А сегодня… сегодня я просто засну с улыбкой на лице.

За окном шёл дождь. Где-то вдалеке лаяли собаки. А я лежала на лежанке, и мне впервые за долгое время было не страшно. Потому что я была не одна.