Что написано пером

Глава 13

Союз бедствующих писателей

Прошла неделя после визита в Тайную канцелярию. Я сидела в своей каморке и работала над «Следователем», романом, который заказал коллежский асессор Берёзкин. Дело шло туго. Писать про честного служаку, который распутывает дела и защищает невинных, оказалось труднее, чем про вампиров. Вампиры хотя бы не требовали достоверности в описании судебных процедур, а следователь требовал. Я уже трижды переписывала сцену допроса и дважды бегала к Петру Ивановичу уточнить, как в XVIII веке оформляли протоколы. Петр Иванович, впрочем, и сам не знал, но обещал спросить у знакомого подьячего.

И вот в один из таких серых, дождливых дней, когда за окном моросило, а в печи уютно потрескивали дрова, в мою дверь снова постучали. Я насторожилась, после всех событий каждый стук казался предвестником катастрофы. Но на этот раз обошлось: на пороге стоял Петька-посыльный, мокрый, как воробей после купания, и протягивал мне записку.

— От Петра Ивановича, — доложил он. — Велел передать лично в руки. Сказал: «Там какой-то стихотворец Смирновым интересовался. Пусть будет осторожен».

Я развернула записку. Петр Иванович писал:

«Смирнов, зайди в лавку при первой возможности. Тут объявился некто Фёдор Сумраков, поэт. Спрашивает тебя. Говорит, что читал „Розу“ и „Дневник“ и хочет познакомиться. Я сказал, что ты нелюдим, но он настаивал. Приходи, разбирайся сам».

Фёдор Сумраков. Я слышала это имя. Кажется, его стихи печатали в одном из журналов, что-то мрачное, про луну, про одиночество, про «хладную бездну бытия». Типичный романтик-нерв, страдающий от непонимания публики. Я таких в своём времени навидалась в поэтических пабликах и на литературных вечерах. Что ему от меня нужно?

Я натянула кафтан, поправила картуз, проверила брови (одна опять была выше другой, но перерисовывать времени не было) и отправилась в лавку.

* * *

Фёдор Сумраков оказался именно таким, каким я его представляла. Худой, бледный, с длинными тёмными волосами, схваченными лентой в хвост (немного старомодно для эпохи париков, но поэту простительно). Одет в чёрный сюртук, слегка потёртый на локтях. Глаза тёмные, глубоко посаженные, с тем самым выражением вселенской скорби, которое бывает у людей, прочитавших слишком много Байрона и слишком мало радостных новостей.

Он стоял у прилавка и нервно перебирал листки со стихами, когда я вошла. Петр Иванович, увидев меня, с облегчением выдохнул и скрылся в своём закутке — мол, разбирайтесь сами, поэты.

— Господин Смирнов? — Сумраков поднял на меня глаза и вздрогнул. Видимо, представлял меня иначе. — Это… это вы?

— Я, — ответила я низким голосом (за последние недели я натренировалась и почти не срывалась на фальцет).

— А я думал… — он замялся.

— Вы думали, что автор «Кровавой розы» — мрачный гигант с адским пламенем во взоре? — усмехнулась я. — Увы. Я всего лишь скромный сочинитель из провинции. Без адского пламени.

— Нет-нет, — поспешил он. — Я думал… ну, неважно. Я пришёл, потому что ваши книги… они…

Он снова замялся. Я молча ждала. По опыту знала: когда человек не может подобрать слов, лучше не помогать.

— Они живые, — выдохнул он наконец. — Особенно «Дневник пленницы». Я читал и чувствовал… чувствовал, будто это я сижу в том замке. Будто это мне хочется кофию, а приносят кровь. И я подумал: человек, который так пишет, он понимает. Понимает, что такое одиночество. Что такое быть не таким, как все.

Я смотрела на Сумракова и вдруг поняла: он не конкурент. Он не ищейка. Он просто одинокий поэт, который ищет родственную душу.

— Давайте присядем, — предложила я. — Петр Иванович, можно нам чаю? Или чего покрепче?

— Квасу могу предложить, — донёсся голос из закутка. — Крепкого. Марфиного. Она, знаете ли, квас делает — чистый огонь.

— Давайте квасу, — согласилась я.

Через минуту мы сидели в дальнем углу лавки, на бочонках из-под бумаги, с кружками мутного кваса в руках, и разговаривали. Фёдор рассказывал о себе: сын мелкого дворянина из-под Твери, приехал в Петербург искать литературной славы. Писал оды, печатал их в журналах, но успеха не имел. Критики ругали «излишнюю мрачность». Читатели зевали. Издатели морщились.

— Вчера я читал свои стихи в салоне у графини В., — говорил он, глядя в кружку. — И знаете, что случилось? Одна дама заснула. Прямо посреди чтения. Сидела в кресле, и голова её медленно так опустилась набок. А когда я закончил и поклонился, она проснулась и сказала: «Ах, как прекрасно!» Она даже не слышала половины!

— С кем не бывает, — утешила я. — На моих чтениях тоже засыпают. Правда, я ещё нигде не читала вслух, но уверена, что засыпали бы.

Сумраков поднял на меня глаза.

— А вы? Как вы добились успеха? Ваш роман продаётся, как горячие пирожки. Ваши читательницы пишут вам письма. Ваше имя в каждом салоне. В чём секрет?

— Секрет прост, — сказала я. — Я пишу не высоким штилем, а человеческим. Без «хладных бездн» и «мировых скорбей». Просто о том, что чувствуют люди. О том, что им хочется есть, спать, носить удобную обувь, пить кофий в тишине. О том, что вампир, оказывается, тоже страдает от одиночества, а не только от жажды крови. Понимаете?

— Понимаю…и не понимаю, — проговорил Фёдор. — Как вы это делаете? Вот я пытаюсь писать просто, выходит глупо. А пытаюсь возвышенно, выходит скучно. Где золотая середина?

Я залпом допила квас (он действительно был крепким — в голове зашумело) и подалась вперёд.

— Хотите совет? Как поэту от поэта?

— Хочу, — он подался навстречу.

— Бросьте вы эту «хладную бездну». Пишите о том, что видите. Прямо сейчас. Вот что вы видите перед собой?

Фёдор оглядел лавку.

— Книги, — сказал он. — Бумагу. Бочонки. Вас.

— Отлично. А теперь опишите меня. Но не высоким слогом: «предо мной предстал сочинитель, очи его горели огнём творчества», а просто. Как есть.

Фёдор задумался. Потом неуверенно произнёс:

— Передо мной сидит господин Смирнов… в кафтане… кафтан поношенный, но чистый… на картузе следы сажи… брови нарисованы… одна чуть выше другой…

— Вот! — я хлопнула ладонью по бочонку. — Уже лучше! Уже видно человека. А не абстракцию.

— Но это же не поэзия! — взмолился Фёдор.

— А что такое поэзия? — спросила я. — Поэзия — это правда, сказанная так, что у слушателя дух захватывает. А если ваша правда — «хладная бездна», которую никто не понимает, то кому она нужна?

Фёдор молчал. Потом вдруг сказал:

— Можно ещё квасу?