Что написано пером

А я продолжила писать. Строка за строкой. Сцена за сценой. Моя Елена была не томной девой. Она была мной. Мной, попаданкой из XXI века, замаскированной под героиню готического романа. Она ворчала на неудобные платья («кто придумал эти корсеты? чтобы женщина не могла вздохнуть полной грудью?»). Она требовала у графа нормальную еду, а не «загадочные яства на серебряных блюдах, от которых пахнет сыростью». Она писала в дневник о том, что «женские» дни в замке, это отдельный ад, потому что тряпок не хватает, а попросить у стражи неловко.

Я писала о том, о чём женщина XVIII века не могла написать, потому что это считалось «неприличным». А я могла. Потому что я была из будущего. И потому что я писала под мужским именем, мне было можно чуть больше. Ну, наверное…

К рассвету я исписала пятнадцать листов. Дневник Елены наполнялся жизнью: смешной, неловкой, правдивой. Там были и страхи (куда же без них?), и трепет перед графом (куда же без этого?), но главное, там была женщина. Живая. С мыслями, которые я сама думала, когда оказывалась в неловких ситуациях.

Я перечитала написанное последний раз, перевязала листы бечёвкой и легла спать. Мне снился граф Рэйнолд, который стоял посреди замка и растерянно держал в руках пару женских туфель.

* * *

Через три дня я отнесла начало «Дневника пленницы» Петру Ивановичу. Он читал в своём закутке, за перегородкой. Я сидела на лавке у прилавка и делала вид, что рассматриваю новые поступления. На самом деле я кусала губы и ждала вердикта. Наконец Петр Иванович вышел. Вид у него был ошеломлённый.

— Смирнов, — сказал он тихо. — Это… это что?

— Дневник, — сказала я. — Как вы просили. От лица героини.

— Я просил женский взгляд. Но не такой же… — он потряс листами. — Это же… тут про тряпки! Про то, что у неё «живот тянет, как перед дождём»! Про то, что корсет натёр под мышками! Про то, что ей «хочется сладкого, а в замке только кровь и сырая говядина»! Откуда ты, мужчина, знаешь такие вещи⁈

Я на секунду замерла. Прокол! Серьёзный прокол!

— Я… э-э-э… у меня матушка была словоохотливая, — выкрутилась я. — И сёстры. Много сестёр. Они всё время жаловались на жизнь. Я запоминал.

— Сёстры… — Петр Иванович с сомнением покачал головой. — Сколько ж у тебя сестёр?

— Пять, — ляпнула я. — Шесть. Семь. Я со счёту сбился.

— Ладно, не важно. Главное — это… это хорошо. Очень хорошо. Не знаю, как насчёт цензуры, но читать интересно. Очень интересно. Тут она ворчит, что граф «слишком мелодраматичен, можно подумать, он триста лет только и делал, что репетировал злодейские речи перед зеркалом». Это же смешно! И правдиво. И барышням должно понравиться.

— Значит, печатаем? — спросила я с надеждой.

— Печатаем, — кивнул Петр Иванович. — Но с одним условием: ты продолжаешь. И делаешь ещё смешнее. И ещё… женственнее. Чтобы барышни читали и узнавали себя. Договорились?

— Договорились, — выдохнула я.

* * *

«Дневник пленницы» вышел через две недели. И произвёл эффект разорвавшейся бомбы. Нет, двух бомб. Или даже трёх.

Первая реакция была от мужчин. Они недоумевали. В «Санкт-Петербургском вестнике» (том самом, где раньше печатался Загорский) вышла рецензия, в которой критик осторожно хвалил «живость слога», но выражал сомнение: «Может ли женщина думать так… приземлённо? Неужели героиня, оказавшись в замке таинственного графа, станет беспокоиться не о спасении, а о том, что у неё „волосы жирные, а помыться негде“? Не есть ли сие карикатура на прекрасный пол?»

Вторая реакция была от священников. Один из них, отец Никодим, написал в «Епархиальных ведомостях», что книга сия «соблазнительна и легкомысленна», ибо «описывает непотребные подробности женского естества». Впрочем, дальше этого его критика не пошла, цензура пропустила книгу, значит, формально она была дозволена.

Но третья реакция была самой важной. Реакция женщин. Я узнала о ней не сразу. Сначала просто заметила, что тираж расходится быстрее обычного. Потом Петр Иванович сказал, что в лавку стали заходить дамы, сами, без слуг. Они спрашивали «Дневник пленницы» и краснели, но брали. А потом стали возвращаться и брать ещё экземпляры «для подруг». И «для сестёр». И «для матушки».

Через месяц случилось то, чего я не ожидала. В лавку пришло письмо. Не от одного человека, подписанное двенадцатью именами. Письмо от читательниц.

Петр Иванович зачитал его мне вслух:

'Милостивый государь Александр Смирнов!

Пишут Вам читательницы Ваши, коим выпала радость ознакомиться с Вашим новым сочинением «Дневник пленницы». Не можем не выразить Вам своей признательности. Впервые за долгое время мы увидели на страницах книги женщину, похожую на нас самих. Не бесплотную тень, не ангела во плоти, не идеал недостижимый, но живую, со всеми слабостями, заботами, мелкими радостями и досадами.

Доселе мы полагали, что мысли наши будничные не достойны литературы. Что писать надобно лишь о возвышенном. Вы же показали нам, что женщина, будь она хоть в замке у чудовища, остаётся женщиной. И это не стыдно. Это правда.

Смеем также спросить: не соблаговолите ли Вы продолжить сей дневник? Мы с великим нетерпением ждём новых глав. И ещё: откуда Вы, мужчина, так хорошо знаете наши секреты? Не было ли у Вас в жизни какой особой женщины, что поведала Вам их? Или Вы просто очень наблюдательны?

С почтением и надеждой на ответ,Ваши преданные читательницы (имена прилагаем)'.

Я слушала, и сердце колотилось

где-то в горле. Они спрашивали, откуда я знаю? Они подозревали?

— Что будем делать? — спросил Петр Иванович, закончив чтение.

— Писать продолжение, — сказала я. — И… отвечать.

— А что отвечать? Как ты объяснишь?

Я задумалась. Потом взяла перо и написала на обороте письма:

'Дорогие мои читательницы!

Благодарю вас от всего сердца. Ваше письмо — лучшая награда, о которой сочинитель может мечтать.

Что же до Вашего вопроса: откуда мне известны женские мысли? Отвечу честно: я слушаю. Слушаю, о чём говорят женщины на рынках, в лавках, в гостиных. Я наблюдаю. Я запоминаю. И ещё я верю, что мысли эти не «мелкие» и не «стыдные». Они человеческие. А литература для того и существует, чтобы показывать человека как он есть. Не идеал, не тень, а живую душу. Со всеми её кофиями, корсетами и прочим.

И да, продолжение будет. Елена ещё не всё сказала графу. А граф ещё не всё понял. Но он учится. Медленно, но учится.

Ваш Александр Смирнов'.

Я передала письмо Петру Ивановичу. Он прочитал и хмыкнул.