Что написано пером

Глава 10

Женский взгляд

Если вы думаете, что после победы над критиком жизнь становится спокойной, то вы никогда не побеждали критиков. Победа над Загорским принесла мне не только славу, но и новые проблемы. Петр Иванович, воодушевлённый успехом, стал смотреть на меня как на дойную корову. В хорошем смысле. То есть как на источник дохода. И однажды утром он изложил мне свою новую идею.

— Знаешь, Смирнов, — сказал он, раскладывая на прилавке свежие номера «Вестника» с моим последним ответом Загорскому, — ты молодец. Спору нет. Критика уел, читателей раззадорил, тиражи раскупают. Но я тут подумал…

Он замялся. Я насторожилась. Когда Петр Иванович «думал», это обычно означало, что у него созрела какая-то коммерческая идея, которая мне не понравится.

— О чём вы подумали? — спросила я осторожно.

— О барышнях, — сказал он. — О наших читательницах. Они, знаешь ли, главные покупательницы «Кровавой розы». Мужики-то тоже читают, но молчат. А барышни обсуждают, пересказывают, подругам советуют. И знаешь, что они говорят?

— Что?

— Они говорят: «Хотим знать, о чём думает героиня. Когда её похищает граф, когда она видит его бледное лицо в лунном свете, когда он признаётся ей в своей проклятой природе. Что у неё в голове? Что на сердце?» Вот ты про графа всё расписал: и страсти его, и жажду крови, и муки. А про неё? Ну, про Анастасию? Она у тебя только трепещет да падает в обморок. А чем она живёт?

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Ну… она же героиня, — пролепетала я. — Она должна быть загадочной. Томной. Прекрасной в своём страдании.

— Вот! — Петр Иванович ткнул в меня пальцем. — Вот этого и не надо! Томной и загадочной у нас каждая вторая книжная девица. А ты напиши настоящую. Живую. Чтобы она ворчала, что платье неудобное. Чтобы она злилась на графа за то, что он её похитил, не дав даже кофию допить. Чтобы у неё были мысли глупые, умные, всякие. Как у обычной бабы.

— Как у обычной женщины, — машинально поправила я.

— И я про то же! — он не заметил поправки. — Короче, Смирнов, пиши роман от лица героини. От первого лица. Пусть это будет… дневник! Да, дневник пленницы! Назовём… «Дневник Анастасии». Или нет, лучше «Дневник похищенной». Нет, тоже не то. Придумаешь сам, ты мастер названия выдумывать.

Я сидела, переваривая услышанное. Роман от лица женщины. Написанный мной, Александром Смирновым, который на самом деле Александра. Это был рецепт разоблачения. Если я напишу слишком правдиво, меня вычислят. Если слишком фальшиво — засмеют.

— Не знаю, — сказала я. — Смогу ли я? Мужчине трудновато женские мысли изображать.

— Сможешь, — уверенно заявил Петр Иванович. — Ты вон про вампиров так написал, будто сам кровь пил. И про женщин напишешь. У тебя талант.

— У господина Смирнова, — поправила я.

— Да я про него и говорю. Про тебя то есть. Ну, ты понял.

Я вздохнула. Отказываться было нельзя, Петр Иванович уже загорелся идеей, а когда он загорался, спорить было бесполезно.

— Ладно, — сказала я. — Будет дневник. Только дайте мне неделю. И бумаги побольше.

— Всё дам! — просиял он. — Бумагу, чернила, перья любые. Хоть гусиные, хоть лебяжьи. Только пиши!

Я вышла из лавки и направилась домой. В голове уже крутились первые строки. «Дневник Анастасии». Или нет, лучше назвать героиню иначе, чтобы читательницы не путали с предыдущим романом. Пусть будет Елена. Елена, похищенная таинственным графом. Елена, которая ведёт дневник в замке, пока ждёт спасения. Елена, которая…

Которая что?

Я не знала, о чём думают женщины XVIII века, когда их похищают вампиры. Но я точно знала, о чём думаю я, когда меня саму «похитила» эта эпоха.

И я решила писать с себя.

* * *

В ту ночь я села за стол, зажгла три свечи (роскошь, которую я теперь могла себе позволить) и написала на чистом листе:

«Дневник пленницы. Сочинение А. Смирнова»

И ниже, мелким почерком:

«Глава первая, в которой я решаю, что быть похищенной не так романтично, как пишут в книгах»

Дальше я уже не останавливалась.

'Когда граф Рэйнолд (назовём его так, хотя имя его мне неизвестно) выхватил меня из кареты и унёс в свой замок, я испытала не страх. И не восторг. И даже не трепет. Я испытала крайнюю досаду. Потому что именно в этот момент я собиралась выпить вторую чашку кофию. Первую я опрокинула на платье от неожиданности, и теперь платье, дорогое, из французского атласа, было безнадёжно испорчено. А кофий, сваренный по особому рецепту, с кардамоном, так и остался стыть на столике. И когда граф нёс меня по воздуху (о, ужас! по воздуху! как летучая мышь!), я думала не о его адских глазах. Я думала о кофие.

Ибо войдите в моё положение, дорогой дневник. Меня похитили на рассвете. Я не выспалась. Волосы мои растрёпаны, ибо горничная не успела их уложить. На мне мятое дорожное платье, потому что парадное, которое я приготовила для визита к тётушке, осталось лежать на сундуке. И туфли! Я была в домашних туфлях! Они свалились где-то над Невой. И теперь я, босая, сижу в сырой комнате, больше похожей на тюремную камеру. Прекрасное начало для романтической истории, не так ли?'

Я перечитала написанное и усмехнулась. Это было не похоже на литературу XVIII века. Здесь не было «о, горе мне, несчастной!» и «зачем я, томная дева, привлекла взор чудовища?». Здесь была живая женщина, которая злится из-за испорченного платья и невыпитого кофе.

Я продолжила.

'Граф вошёл ко мне вечером. Я сидела на сундуке (другой мебели в комнате не было) и пыталась расчесать волосы пальцами. Гребень, конечно же, остался дома. Граф смотрел на меня долго, и в его глазах горело то самое адское пламя, о котором я читала в романах. Но я не трепетала. Я была зла. И голодна. И боса.

— Сударыня, — произнёс он замогильным голосом (очень красивым, надо признать!), — вы моя пленница. Отныне ваша жизнь принадлежит мне.

— Прекрасно, — ответила я. — Тогда, может, вы распорядитесь принести мне завтрак? Или обед? Или ужин? Я не знаю, который сейчас час. В этом замке нет окон. Но с тех пор, как вы меня похитили, я не ела уже двенадцать часов. И ещё…мне нужны туфли! Босиком бродить мало удовольствия. Да и холодно. У вас в замке сквозняки, знаете ли.

Граф замер. Видимо, он ожидал слёз. Или обморока. Или молитв о пощаде. А получил требование завтрака, туфель и жалобу на сквозняки'.

Я засмеялась в голос. Авдотья Тихоновна, проходившая мимо двери, постучала и спросила:

— Всё в порядке, господин Смирнов?

— В полном! — гаркнула я. — Вдохновение!

— Ну-ну, — пробурчала она и ушла.