Что написано пером

Я не стала останавливаться и разбираться. Вместо этого я припустила так, как не бегала даже на школьных кроссах. Переулок, ещё переулок, арка, какой-то двор, мусорная куча. Я перемахнула через кучу (утка вылетела из рук, пришлось ловить на лету), проскочила под аркой и вылетела на параллельную улицу.

Преследователи не отставали. Я слышала их топот и тяжёлое дыхание.

И тут случилось неожиданное. Из ворот дома вышла Марфа, с корзиной белья, которое она несла на речку полоскать. Увидев меня, взмыленную, с уткой под мышкой, с перекошенным от страха лицом, она замерла.

— Саша? Ты чего?

— Бегу! — крикнула я. — За мной гонятся!

Марфа, не задавая лишних вопросов, отступила в сторону, пропуская меня в ворота, а корзину с бельём выставила поперёк прохода. Я услышала, как сзади раздался грохот, крик, ругань и плеск воды (видимо, преследователи влетели в корзину). Но оглядываться не стала. Влетела во двор, забилась в сарай, под сено, и замерла.

Утка, прижатая к груди, тихо крякнула.

— Тсс! — прошипела я. — Тихо!

Утка, к счастью, промолчала. А я лежала в сене, прислушиваясь к звукам снаружи, и думала: «Ну вот, теперь за мной следят. И это не просто любопытные читатели. Это серьёзные люди. Видимо, Загорский обиделся сильнее, чем я думала».

Через час, когда всё стихло, Марфа зашла в сарай.

— Ушли, — сказала она. — Двое. В тёмных кафтанах. Спрашивали, не пробегал ли тут человек в странной одёже с уткой. Я сказала: «Пробегал, да ещё как пробегал! Вон туда, к Неве!» Они и унеслись.

— Спасибо, — прошептала я, выбираясь из-под сена. Вся голова была в трухе. — Ты мой ангел-хранитель.

— Ангел не ангел, а дураков не люблю, — отрезала Марфа. — Ты чего натворила-то?

Я рассказала про Загорского, про переписку, про репутацию, порванную в клочья. Марфа слушала, поджав губы.

— Значит, критик твой человек мстительный, — резюмировала она. — Велел своим людям узнать, кто ты таков и где живёшь. Чтобы, значит, морду набить. Или что похуже.

— Похоже на то.

— А ты, значит, вместо того чтобы дома сидеть, пошла утку мне нести?

— Я обещала, — сказала я. — Ты же меня пирогами кормила.

Марфа всплеснула руками:

— Ну что за девка! Себя не бережёт! Ладно, утку я возьму. А ты сиди тут до темноты. Потом пойдёшь домой задами. И больше одна не шляйся.

Я кивнула и осталась сидеть в сарае. Куры, обрадованные моим возвращением, окружили меня и уставились с любопытством. Особенно Акулина Литературовна, она склонила голову набок и кудахтнула так, будто говорила: «Ну что, допрыгалась со своим сарказмом?»

— Ты бы на моём месте сделала то же самое, — буркнула я.

Курица не ответила. Только клюнула меня в ногу, видимо, в знак солидарности.

* * *

Через неделю Петр Иванович сообщил новости.

Загорский, обескураженный общественной реакцией и проигрывающий в глазах публики, написал третью статью, но уже не обо мне. О том, что современная литература «падает в бездну безвкусицы», и что он, Аполлон Загорский, умывает руки и удаляется в своё имение под Тверью «дабы не видеть позора отечественной словесности».

— Сбежал, — сказал Петр Иванович с удовлетворением. — Не выдержал. Ты его добил вторым письмом. Про «пусть победит сильнейший» — это ты хорошо придумал. Читатели теперь говорят: «Смирнов победил». А Загорский проиграл.

— А его люди? — спросила я. — Те, что за мной гнались?

— А что его люди? — Петр Иванович пожал плечами. — Без хозяина они никто. Будут нового искать, кому служить. Ты не бойся.

Я выдохнула. Но осадок остался.

Первая битва была выиграна. Но я понимала: это только начало. Если я продолжу писать, если продолжу быть успешной, врагов станет больше. И не все они будут такими же бестолковыми, как Загорский.

Вечером того же дня я сидела в своей каморке, пила горячий отвар из трав (Авдотья Тихоновна называла его «взвар», а я «чай, притворяющийся чаем») и размышляла.

Итак, что мы имеем?

Роман хит. Продолжение на подходе. Ода для императрицы готова и ждёт своего часа. Критик повержен. Читатели обожают.

Но за мной следят. Пока люди Загорского. Завтра может быть, кто-то похуже. Моя маскировка трещит по швам. Каждый выход в свет риск.

А ведь я ещё даже не думала, что будет, когда придётся идти к графу Апраксину сдавать оду. Или, страшно подумать, являться ко двору.

Я отставила кружку и уставилась в тёмное окно. Где-то вдали звонили колокола. Где-то лаяли собаки. Где-то скрипели полозья саней.

Я была в XVIII веке. Одна. В мужскцом кафтане. С гусиным пером в руке. С армией поклонников и парочкой врагов.

И это было… странно. Но уже не так страшно, как вначале.

Я взяла чистый лист и написала на нём:

«Полуночный граф. Глава первая».

История продолжалась. И я вместе с ней.