Страница 32 из 61
С превеликим вниманием ознакомился я с вашею рецензией на мой скромный роман. И первым делом хочу выразить вам искреннюю признательность. Ибо нет для сочинителя большей чести, чем удостоиться гневной отповеди от столь почтенного автора. Ведь, как известно, лают только на тех, кто впереди. На отстающих же и внимания не обращают.
Вы пишете, что слог мой тяжеловесен, метафоры вычурны, а правила русского языка поруганы. Что ж, охотно верю. Ибо где мне, скромному школяру, тягаться с вами, познавшим все тонкости изящной словесности? Ваши собственные сочинения, должно быть, служат эталоном вкуса и стиля. Признаюсь, я пытался их отыскать в книжных лавках, дабы поучиться у мастера, но, увы, не нашёл. Продавцы лишь пожимали плечами, а один даже спросил: «Загорский? А кто это?» Можете вообразить моё огорчение.
Вы советуете мне оставить перо и заняться разведением гусей. Прекрасный совет! И я бы непременно ему последовал, когда бы не одно обстоятельство: гуси, как вы верно заметили, не портят вкуса публики. Но они также и не пробуждают в ней страстей, не заставляют её спорить и обсуждать прочитанное до хрипоты. А мой роман, смею заметить, делает именно это. И за сие я готов простить ему и тяжеловесные метафоры, и вычурные обороты, и прочие грехи.
Что же до «бреда сивой кобылы» — признаю, образ прекрасный. Вы, безусловно, мастер сравнений. Я бы даже сказал, что кобыла удалась вам много лучше, чем всё, что вы написали прежде. Может быть, вам стоит заняться ипподромом? Уверен, там ваш талант оценят по достоинству.
Остаюсь с неизменным почтением и надеждой на продолжение нашей увлекательной переписки,
Александр Смирнов,
тот самый школяр, возомнивший себя наследником господина Расина'.
Петр Иванович дочитал, положил лист на прилавок и долго молчал.
— Ну, — сказал он наконец, — теперь либо ты его доконаешь, либо он тебя вызовет на дуэль. Третьего не дано.
— Дуэли я не боюсь, — усмехнулась я. — У меня есть запасной план.
— Какой?
— Не скажу. Военная тайна.
На самом деле никакого плана не было. Но признаваться в этом не хотелось.
— Ладно, — Петр Иванович вздохнул. — Я передам это в редакцию «Вестника». У меня там знакомый наборщик есть, устроит публикацию в следующем выпуске. Но смотри, Смирнов… если что, я тебя предупреждал.
— Я запомню, — пообещала я.
* * *
Ответ вышел через три дня.
Я не ходила в лавку, боялась последствий. Сидела в своей каморке, писала продолжение «Полуночного графа» и грызла сухари. Авдотья Тихоновна, моя квартирная хозяйка, заглядывала с подозрением:
— Ты чего дома сидишь? Случилось чего? Может, натворил чего?
— Пишу, — отвечала я низким голосом. — Вдохновение. Не мешайте.
— Ну-ну, — ворчала она. — Вдохновение у него. А по мне так просто лень.
На четвёртый день я не выдержала и пошла в лавку.
Петр Иванович встретил меня у дверей. Вид у него был странный, смесь восторга и ужаса, как у человека, который только что посмотрел на драку двух медведей и не знает, радоваться или бежать.
— Видел, — сказал он вместо приветствия. — Видел, что творится!
— А что творится?
— Да ты сам погляди!
Он схватил со стопки свежий выпуск «Вестника» и сунул мне в руки. На первой странице красовалась статья Загорского, ответ на мой ответ. Но дело было не в статье. Дело было в том, что вокруг статьи творилось.
Оказывается, моё письмо вызвало эффект разорвавшейся бомбы. Читатели, уставшие от заунывных нравоучительных рецензий Загорского, были в восторге от дерзкого новичка, который посмел ответить маститому критику с таким изяществом и сарказмом. В лавку Петра Ивановича повалили покупатели, не только за «Кровавой розой», но и за старыми выпусками «Вестника», чтобы прочитать переписку Смирнова и Загорского от начала до конца. Город разделился на два лагеря: одни поддерживали Загорского (в основном его друзья и коллеги по цеху), другие Смирнова (в основном молодёжь, дамы и все, кому надоели старые порядки).
В салонах заключали пари: кто победит в литературной дуэли? Конкурирующие журналы перепечатывали письма с комментариями. А сам Загорский, судя по его новому ответу, был в ярости.
Я пробежала глазами его статью. Он называл меня «выскочкой без роду и племени», «чернильным кузнечиком, что стрекочет, но не поёт», «невеждой, возомнившим себя гением». Слог его был всё так же высокопарен, но в нём уже чувствовалась растерянность. Он не ожидал отпора. И уж точно не ожидал, что публика встанет на мою сторону.
— Надо отвечать, — сказала я.
— Надо! — горячо поддержал Петр Иванович. — Только на этот раз ещё хлеще! Чтоб он до конца жизни запомнил!
Я села за стол и написала второй ответ. Ещё короче. Ещё язвительнее:
'Господин Загорский!
Вы изволили назвать меня чернильным кузнечиком. Прелестно! Кузнечик, как известно, существо безвредное, но весьма голосистое. И, в отличие от иных зверей, он хотя бы не кусается. Засим, опасаясь наскучить публике нашею перепискою, предлагаю вам, сударь, последнее: давайте оставим спор на суд читателей. Вы продолжите писать свои нравоучительные романы (коих, говорят, никто не читает), а я продолжу свои «бреды сивой кобылы» (кои, говорят, читают даже в Зимнем дворце). И пусть победит сильнейший'.
Второй ответ напечатали через день. И вот тогда-то началось настоящее.
* * *
На следующий день я отправилась к Марфе, навестить, отнести гостинцев. Купила на рынке утку, жирную, откормленную (Марфа любила утку с яблоками). Продавец завернул птицу в холстину, перевязал бечёвкой, и я пошла по улицам, прижимая утиную тушу под мышкой.
И вдруг я заметила, что за мной следят.
Сначала я не обратила внимания. Но, свернув в переулок, заметила, что двое мужчин в тёмных кафтанах свернули за мной. Я ускорила шаг, они ускорились. Я замедлилась, они замедлились. Я сделала вид, что разглядываю витрину, они остановились у соседнего крыльца и стали что-то обсуждать.
Сердце ушло в пятки.
Кто они? Почему следят? Это из-за переписки с Загорским? Или из-за того, что кто-то раскрыл мою тайну?
Я прижала утку крепче и нырнула в ближайший проулок. Шаги за спиной ускорились. Я побежала.
Бежать в лаптях по булыжнику, то ещё удовольствие. Лапти скользили, развязывались, грозили слететь с ног в любой момент. Кафтан путался между колен. Утка выскальзывала из рук. А сзади топали двое, и один из них крикнул:
— Стой, Смирнов! Стой, кому говорят!
«Смирнов»⁈ Они знают!