Что написано пером

К горлу подступил ком.

— Нравится? — Петр Иванович хлопнул меня по плечу так, что картуз съехал набок.

— Очень, — прошептала я.

— То ли ещё будет! — он засмеялся. — Сейчас печатать начнём. Ты стой, смотри. Но близко не подходи, краской заляпает.

Я отошла в угол и стала смотреть.

Печать — это было волшебство. Грубое, шумное, грязное, но волшебство. Наборщик накатывал краску на литеры. Потом накладывал лист бумаги. Потом другой работник опускал тяжёлую плиту, прижимал. Потом поднимал. И готовый лист, ещё влажный, пахнущий краской, отправлялся на просушку.

Я стояла и смотрела, как рождается книга. Моя книга.

— Эй! — вдруг заорал Петр Иванович. — Это что⁈

Я обернулась. Он держал в руках только что отпечатанный лист и багровел лицом.

— Кто набирал⁈ Кто набирал страницу четырнадцатую⁈

— Прошка набирал, — пискнул кто-то.

— Прошка! — взревел Петр Иванович. — Ты что написал⁈ Читай!

Прошка, щуплый паренёк с безумными глазами, взял лист дрожащими руками и прочитал:

— «Он впился в её шейку, и она вскрикнула от… от…»

— Что⁈ Что вскрикнула⁈ — Петр Иванович выхватил у него лист. — Тут написано: «Она вскрикнула от СТРАХА»! А у тебя что⁈

Прошка вгляделся. Побледнел.

— Там… там буква выпала… — пролепетал он. — Литера «С» выпала. И получилось…

— Что получилось⁈

— «Она вскрикнула от ТРАХА», — прочитал Прошка и зажмурился.

В типографии повисла мёртвая тишина. А потом наборщики начали ржать. Ржали все, громко, до слёз, хватаясь за животы. Даже Петр Иванович, только что готовый убить Прошку, вдруг захохотал.

— От траха! — простонал он, вытирая слёзы. — Ну, Прошка, ну, удружил! Тираж запорол!

Я стояла красная как свёкла. Мой роман! Мой готический роман о возвышенной страсти! И вот так, с опечаткой, которая превратила сцену вампирского укуса в… в…

— Это не то, что вы подумали! — пискнула я.

— Да уж поняли, что не то! — Петр Иванович отсмеялся и посерьёзнел. — Ладно. Листы перепечатаем. А ты, Прошка, за порчу бумаги из жалованья вычту.

Прошка кивнул, всё ещё бледный, и бросился исправлять набор.

Я выдохнула. Обошлось. Но осадок остался. Отныне я точно знала: в XVIII веке автор должен не только писать, но и проверять, не выпала ли из набора какая-нибудь судьбоносная буква.

Петр Иванович отвёл меня в сторону, в свой закуток, отгороженный от общего зала дощатой перегородкой.

— Ты не серчай, — сказал он тихо. — Это дело обычное. Опечатки всегда бывают. Но твоя книга, она хорошая. Я чую, будет хит. Барышни наши с ума сойдут. А тебе, Смирнов, совет: проверяй листы. До выхода проверяй. Я, конечно, тоже проверю, но у меня глаз не тот, что у автора.

— Обязательно, — сказала я.

— И вот ещё что… — Петр Иванович замялся. — Тут слух прошёл… Будто граф Апраксин тебя к себе приглашал. Это правда?

— Правда, — кивнула я.

— И ты ему панегирик пишешь? Для государыни?

— Уже написал. — Я вытащила из-за пазухи свёрток с одой. — Вот. Прочитайте, если можно. Мне нужно знать, не ляпнула ли я… не ляпнул ли я чего лишнего.

Петр Иванович взял свёрток, развернул и углубился в чтение. Я ждала, кусая губы. Он читал долго. Потом снял очки и посмотрел на меня странным взглядом.

— Знаешь, Смирнов… — начал он. — Я много од читал. И хороших, и плохих. Это… это не плохо. Совсем не плохо. Но это не похоже на то, что пишут обычно. Слишком… живое. Слишком человеческое. Обычно оды — они холодные, как мрамор. А у тебя, будто живой человек говорит.

— Это хорошо? — спросила я.

— Не знаю, — честно ответил Петр Иванович. — При дворе могут не понять. Но графу Апраксину должно понравиться. Он старик простой, без затей.

— А про политику? — я понизила голос. — Про Григория ни слова, как он велел. Про Платона деликатно. Фаворитов не упоминала.

— Вот это ты зря, — неожиданно сказал Петр Иванович. — Совсем не упоминала, тоже плохо. Могут подумать, что ты не в курсе придворной жизни. А не в курсе, значит, чужак. А чужаков при дворе не любят.

Я застонала. Ну почему всё так сложно? Не упомянуть плохо, упомянуть опасно. Где баланс?

— Ладно, — Петр Иванович свернул листы. — Я тут не советчик. При дворе свои законы. Но одно скажу: будь осторожен. Граф Апраксин человек хороший, но старый и глуховатый. А при дворе полно тех, кто и молоды, и слышат прекрасно. И видят тоже.

Он выразительно посмотрел на мой гладкий подбородок.

Я сглотнула.

— Я буду осторожен.

— Вот и молодец. А теперь ступай. Мне тираж спасать надо.

Я вышла из типографии в смешанных чувствах. С одной стороны, мой роман печатается. С другой, ода готова, но я не уверена в ней ни на грош. С третьей, Петр Иванович снова намекнул, что знает больше, чем говорит.

Я шла по вечернему Петербургу и размышляла. Впереди был визит к графу Апраксину, сдавать оду. Впереди была возможная аудиенция у императрицы. Впереди были читатели, которые ждали «Кровавую розу».

И, кажется, впереди было разоблачение.

Но это будет завтра. А сегодня я Александр Смирнов, подающий надежды литератор, чей роман вот-вот выйдет в свет. И это было прекрасно.

Даже если портки сползали. Даже если картуз съезжал набок. Даже если под ним не было бороды.

Я писатель. И я справлюсь.

Наверное.