Что написано пером

И замерла.

Стихи. Мне нужны были стихи. Торжественные, пафосные, с высоким штилем. А я не умела писать стихи. Вообще. Даже в школе у меня по литературе было «четыре» только потому, что учительница жалела меня за хорошие сочинения в прозе.

— Так, — сказала я вслух. — Вспоминай. «Я помню чудное мгновенье…» Нет, это Пушкин. Он ещё не родился. И вообще, это любовная лирика. А мне нужна ода. «Восстань, пророк, и виждь, и внемли…» Тоже Пушкин. Да что ж такое!

Я схватилась за голову. Все стихи, которые я помнила, принадлежали поэтам, которые ещё не родились. Плагиатить у будущих гениев было бы нечестно. Да и опасно, вдруг кто-то запомнит, а потом, через сто лет, Пушкин напишет то же самое? Меня же историки по стенке размажут.

Значит, придётся сочинять самой.

Я обмакнула перо и вывела первую строку:

«О мать отечества, премудрая царица…»

Зачеркнула. Слишком банально.

«Великая жена на троне росском…»

Зачеркнула. «Росском», такого слова нет. Или есть? Я не знала.

«Екатерина, свет державы…»

Оставила. Пусть будет. Дальше:

«Твои дела превознесу до неба…»

Нет. «До неба» — это клише. «Превознесу чрез горние пределы»? Уже лучше. Звучит по-старинному.

Я просидела над одой до вечера. Исписала гору бумаги. Перечеркала, скомкала, сожгла в печи (во избежание улик). К закату передо мной лежали три жалкие строфы, которые мне самой казались убогими:

Екатерина, свет державы росской,

Твои дела превознесу чрез горние пределы.

Мудрость твоя — что солнце в полдень яркий,

Добродетель — что звёзды в час ночной.

Ты просвещенья факел возжигаешь

Над скипетром, что предки завещали.

Народ твой, аки чада, прибегает

К стопам твоим в надежде и печали.

О мать отечества! Твоя десница

Врагов разит, а сирых защищает.

Цветёт приют искусств в столице славной,

И Волга-матушка тебя благословляет.

Я перечитала написанное и застонала. Это было ужасно. Смесь Ломоносова с Державиным, разбавленная моим полным отсутствием поэтического дара. «Факел возжигаешь», «чада прибегает», «Волга-матушка благословляет», господи, какая Волга? При чём тут Волга? Она от Петербурга далеко!

Но выбора не было. Стихи, как могли, так и написались. Оставалась прозаическая часть, собственно, панегирик в прозе, где можно было расписать добродетели императрицы более подробно, не втискивая мысли в рифму.

И вот тут-то я развернулась. Проза была моей стихией. Я писала о мудрости Екатерины, о её заботе о просвещении, о том, как цветут при ней науки и художества. Вспомнила из школьного курса про Смольный институт, про Вольное экономическое общество, про «Наказ». Ввернула пару туманных фраз про «мудрых советников, что окружают престол» (осторожно, без имён, как велел граф Апраксин). Про Григория ни слова.

К полуночи я выдохлась. Передо мной лежали пять листов, исписанных ровным почерком. Ода и панегирик. Готово. Или мне казалось, что готово.

Я свернула листы, перевязала бечёвкой и спрятала в сундук. Завтра отнесу к Петру Ивановичу, пусть прочитает, скажет своё мнение. А пока спать.

Я легла на лежанку, укрылась шубой и закрыла глаза. Я почти заснула, когда в дверь постучали.

— Господин Смирнов? — раздался голос Авдотьи Тихоновны. — Вы не спите?

Я подскочила, лихорадочно натягивая кафтан и картуз. Мужская маскировка — это круглосуточная работа.

— Не сплю! — гаркнула я низким голосом. — Что случилось?

— Там к вам пришли. От Петра Ивановича. Говорят, срочно.

Я открыла дверь. На пороге стоял Петька-посыльный, закутанный в тулуп не по размеру, с красным от мороза носом.

— Господин Смирнов! — выпалил он. — Петр Иванович велел передать: завтра в типографии важный день. «Кровавую розу» печатать начинают. Он просил вас непременно быть. Говорит: «Смирнов должен видеть, как его детище в мир выходит». И ещё сказал: «Пусть готовится, работа грязная, но весёлая».

Я кивнула, отпустила Петьку и закрыла дверь. Печать! Мой роман будут печатать! Настоящим типографским станком, с наборными литерами, с краской, с запахом бумаги!

Я села на лежанку и глупо улыбалась в темноте. Читатели. Настоящие читатели увидят графа Вэлдара. Будут перелистывать страницы, зачитываться, переживать. Может быть, даже спорить о героях.

Ради этого стоило вытерпеть и коровьи поцелуи, и спадающие портки, и липкую паклю на подбородке.

* * *

Утро началось с паники.

Я собиралась в типографию и вдруг поняла, что не знаю, как одеваться. Как женщина-помощница? Или как мужчина-автор? В типографии будут люди. Наборщики, подмастерья, сам Петр Иванович. Если я приду как Александра-помощница, то не смогу стоять рядом с тиражом и гордиться. А если как Смирнов, то рискую быть раскрытой.

В итоге я плюнула и натянула обычное мужское. Кафтан, портки, картуз. Полотно на грудь. Угольные брови. И пошла как Смирнов, благо Петр Иванович привык, а остальные пусть думают что хотят.

Типография встретила меня запахом краски, грохотом станка и криками.

— Куда прешь, дурья башка! Это литера «Б», а не «В»! Ты что, слепой⁈ — орал кто-то в глубине.

— Краска загустела! Разбавляй давай, не стой столбом! — вторил другой голос.

— Где «ять»? Кто забрал «ять»⁈ Опять Прошка спёр!

Я прошла внутрь и замерла. Типография в XVIII веке — это не та аккуратная студия с компьютерами, которую я представляла. Это был ад. Ад из дерева, металла и чернил.

В центре возвышался печатный станок, огромное деревянное сооружение с рычагами, винтами и кожаными ремнями. Вокруг суетились люди: кто-то набирал текст из металлических литер, кто-то накатывал краску на наборную доску, кто-то подносил чистую бумагу, кто-то вынимал готовые листы.

Шум стоял невероятный. Крики, стук, скрип. Пахло так, что у меня закружилась голова: типографская краска, растворитель, кожа, пот, бумага, дым из печи (помещение отапливалось, чтобы не загустевала краска).

— А! Смирнов! — Петр Иванович вынырнул из этого хаоса, как чёрт из табакерки. Рукава его кафтана были закатаны по локоть, пальцы перепачканы чернилами, на лбу красовалось жирное пятно. — Пришёл! Молодец! Иди сюда, покажу!

Он потащил меня к станку.

— Вот! — он указал на наборную раму, где уже были составлены первые страницы. — Твоя «Кровавая роза». Первый тираж, пятьсот экземпляров. Ежели разойдётся, допечатаем.

Я смотрела на металлические буквы, составленные в слова. Вот оно: «Кровавая роза полуночи. Сочинение А. Смирнова». Моё название. Мой псевдоним. Мой роман.