Что написано пером

Глава 8

Роман с камнем

Деньги удивительная вещь. Когда они есть, мир вокруг чудесным образом преображается. Даже в XVIII веке. Даже если ты замаскированная попаданка с коровой-философом и курами-критикессами.

После визита к графу Апраксину у меня в кошельке завелось золото. Не медяки, не серебряные чешуйки, а самые настоящие золотые монеты с профилем императрицы. Я перебирала их вечером в сарае, при свете лучины, и чувствовала себя почти счастливой. Куры, наблюдавшие за мной с насеста, тоже, кажется, прониклись уважением. Даже Акулина Литературовна кудахтнула как-то более почтительно.

И первое, на что я решила потратить эти деньги, переезд.

Не то чтобы я не любила сарай. За эти недели я привыкла к запаху сена, куриному помёту под ногами и утренним визитам Зорьки, которая по-прежнему считала своим долгом проверять, не сплю ли я в её кормушке. Но писателю нужно личное пространство. И тишина.

Решение далось мне тяжело. Марфа стала мне почти семьёй. И когда я за ужином, за кружкой кислого кваса и ломтём хлеба, сказала ей о переезде, она долго молчала, а потом спросила:

— Что, плохо тебе у меня было?

— Хорошо, — я сглотнула ком в горле. — Очень хорошо. Ты меня спасла, Марфа. Если бы не ты, я бы замёрзла на той скамейке в первую же ночь. Но я не могу вечно жить в сарае. Мне нужно писать. А писать под кудахтанье и коровье мычание…

— Это да, — неожиданно согласилась Марфа. — Куры у меня громкие. Особенно эта, рябая. Орёт, как базарная баба, прости господи.

Акулина Литературовна, сидевшая на пороге, обиженно кудахтнула.

— Вот и я о том же, — улыбнулась я.

Марфа вздохнула, отставила кружку и долго смотрела в тёмное окно. Потом сказала:

— Ладно. Ступай. Ты девка учёная, тебе в сарае не место. Но ты заходи. Хоть раз в неделю заходи. Я пирогов напеку.

— Буду, — пообещала я. — Каждую седмицу.

На том и порешили.

* * *

Поиск жилья в Петербурге XVIII века — это, скажу я вам, отдельный жанр комедии. Хуже, чем искать квартиру в Москве в сезон, когда все риелторы сошли с ума, а бюджет у тебя, три рубля и пачка гречки.

Для начала я пошла к Петру Ивановичу. Он обещал помочь, мол, у него есть знакомые, которые сдают углы «приличным господам». Я пришла в лавку, уже освоившись в роли Александры-помощницы, и изложила просьбу:

— Господин Смирнов ищет жильё. Скромное, но чистое. Чтобы никто не мешал работать. И чтобы… э-э-э… с удобствами.

— С удобствами? — переспросил Петр Иванович, протирая очки. — Что значит «с удобствами»?

— Ну… — я замялась, пытаясь подобрать слова. — Чтобы нужник был…поближе. Вода чтобы рядом. Печь чтобы не дымила.

— Барин ты, однако, избалованный, — хмыкнул Петр Иванович. — Такое жильё в столице знаешь сколько стоит?

— Знаю, — сказала я и выложила на прилавок золотой.

Петр Иванович посмотрел на монету, потом на меня, потом снова на монету. В его глазах промелькнуло что-то похожее на уважение.

— Ладно, — сказал он. — Есть одна вдовица, Авдотья Тихоновна. Дом у неё на Малой Посадской, комнату сдаёт. Жильцы требуются приличные, не пьющие, не буйные. Твой Смирнов, насколько я понимаю, не буйный?

— Тише воды, — заверила я.

— Ну, тогда ступай. Скажешь, от меня.

Авдотья Тихоновна оказалась дамой внушительной комплекции, с громовым голосом и подозрительным взглядом. Она встретила меня на пороге, уперев руки в необъятные бока, и смерила взглядом с головы до ног.

— Это ты, что ль, жилец?

— Я от господина Смирнова, — поправила я. — Я его помощница. Пришла осмотреть комнату.

— Помощница, значит? — Авдотья Тихоновна прищурилась. — А сам-то господин что, не мог явиться?

— Занят, — сказала я. — Пишет. Очень много.

— Ну, заходи. Покажу.

Комната оказалась на втором этаже. Небольшая, но чистая. Деревянные стены, выскобленный добела пол, окно, выходящее во двор, печь с лежанкой, стол, стул, сундук для вещей. И, о чудо! за печью обнаружилась маленькая дверца, ведущая в крошечный чуланчик с настоящим, почти цивилизованным нужником. Не дыра в скамье, а аккуратное сиденье с крышкой. Рядом стояло ведро.

Я готова была расцеловать эту дверцу.

— Берём! — выпалила я.

— Погодь, — Авдотья Тихоновна уперла руки в боки. — Сперва уговор. У меня в доме правила строгие. Первое: никаких девок. Никаких гостей женского полу. Ежели увижу, что господин твой баб водит, выгоню в тот же час. Поняла?

Я чуть не рассмеялась. «Девок» она боялась! Если бы она знала, что «господин» сам девица, её бы удар хватил.

— Поняла, — сказала я, сдерживая улыбку. — Никаких девок.

— Второе: не пить, не буянить, печь не ломать. Свечи тушить на ночь. Третье: плата вперёд за две седмицы. И залог, за сохранность имущества.

Я выложила монеты. Авдотья Тихоновна пересчитала, попробовала на зуб и удовлетворённо кивнула.

— Завтра въезжайте. Ключ получите. И скажи своему господину: чтоб тихо было. Я тишину уважаю.

— Будет тихо, — пообещала я. — Тише некуда.

* * *

Переезд случился на следующий день. Я собрала свои нехитрые пожитки: стопку рукописей, перья, пузырёк с чернилами, смену белья, старую шубу, подаренную Марфой, и, отдельно, в тряпице, мои джинсы. Как память. Как талисман. Как напоминание о том, что я не всегда была Александрой в лаптях.

Марфа вышла проводить меня. Она молча стояла у калитки, комкая в руках фартук, и смотрела, как я гружу узлы на телегу.

— Ты это… — сказала она наконец. — Ежели что не так пойдёт, возвращайся. Место в сарае за тобой.

Я обняла её. Крепко. Так, как обнимают родного человека перед долгой разлукой.

— Спасибо тебе, — прошептала я. — За всё.

— Ладно, — Марфа шмыгнула носом и отвернулась. — Иди уже. А то раскисну.

Я забралась на телегу и помахала ей рукой. Марфа стояла у калитки, пока телега не скрылась за поворотом.

В Сарае остались куры. Акулина Литературовна, её пернатые подруги, Зорька с её философским взглядом. Я знала, что буду скучать. Даже по наглой курице, которая клевала меня по утрам.

* * *

Новое жильё превзошло все ожидания.

Впервые за долгое время у меня была своя комната. Своя печь. Свой стол. Своё окно, из которого открывался вид на двор и кусочек неба. Я сидела на лежанке, подобрав под себя ноги, и блаженствовала.

Тишина. Никакого кудахтанья. Никакого мычания. Только треск дров в печи да далёкий звон колоколов.

Я разложила на столе бумагу, очинила перо и написала на чистом листе:

«Ода на добродетель и мудрость Ея Императорского Величества Екатерины Алексеевны»