Что написано пером

Я сделала глоток и чуть не застонала от наслаждения.

— Ну-с, — вельможа сел в кресло и уставился на меня. — К делу. Я позвал тебя, Смирнов, потому как имею заказ. Важный заказ. От самой…

Он многозначительно поднял палец к потолку.

— От императрицы? — пискнула я.

— Чего?

— От императрицы! — гаркнула я.

— Тише ты! — замахал руками вельможа. — Не ори на весь дом! Да, от её величества. Точнее, от меня, но для неё. Понимаешь?

Я не понимала, но на всякий случай кивнула.

— Панегирик, — сказал вельможа. — Хвалебная ода. Во славу императрицы Екатерины Алексеевны. Чтоб красиво, чтоб со слезой, чтоб мурашки по коже. Умеешь?

Я едва не поперхнулась кофе. Панегирик! Я, Александра Смирнова, автор вампирских романов и специалист по любовным сценам, должна написать оду императрице!

— Умею, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Отчего же не уметь. Дело знакомое.

— Вот и славно. — Вельможа потёр руки. — Сроку тебе седмица. Но учти: я проверю. И ежели что не так, пеняй на себя. Матушка-государыня шутить не любит. Она женщина справедливая, но обид не прощает.

Я кивнула и лихорадочно начала вспоминать всё, что знала о Екатерине II. Что там у нас? Переписывалась с Вольтером? Да. Просвещённый абсолютизм? Да. При ней был расцвет дворянства? Кажется, да. Фавориты? О, тут надо быть осторожной…

— Ваше сиятельство, — осторожно начала я, — а какой именно аспект деятельности государыни надобно воспеть? Реформы? Просвещение? Победы военные?

— Всё! — отрезал вельможа. — Всё воспой! Но особенно добродетель. Мудрость. Материнскую заботу о народе. И красоту. Про красоту не забудь. Государыня, хоть и в летах, но весьма ценит комплименты своей внешности.

Я лихорадочно соображала. Красота — это понятно. Мудрость тоже. Материнская забота… Стоп. А сколько ей сейчас лет? Какой сейчас год? Я же не знаю точно, в какой год я попала! Вдруг я ляпну что-то не то? Вдруг упомяну фаворита, который сейчас в опале? Или, наоборот, не упомяну того, кто сейчас в фаворе?

— Ваше сиятельство, — снова заговорила я, — позвольте уточнить: есть ли какие-то особые наставления? Может, какие темы следует обойти стороной? Какие-то… э-э-э… щекотливые моменты?

Старик прищурился.

— Щекотливые? — он наклонился ближе и понизил голос: — Ты, я вижу, парень толковый. Понимаешь, что к чему. Так вот, запоминай: про Григория ни слова. Понял? Про Гришку молчок. Он, конечно, заслуженный человек, но государыня сейчас о нём слышать не желает. А вот про Платона можно. Но осторожно. Без имён. Просто «мудрые советники, что окружают престол». Усёк?

Я ничего не усёкла, потому что понятия не имела, кто такие Григорий и Платон и чем они отличаются. Но на всякий случай кивнула с умным видом.

— Усёк. Ни слова про Григория. Платона деликатно.

— Молодец. — Вельможа откинулся в кресле. — А теперь скажи мне вот что: откуда ты такой взялся? Я многих сочинителей знаю, а про Смирнова впервые слышу.

Я напряглась.

— Из провинции, — сказала я, повторяя свою легенду. — Из дальней. Долго жил в уединении, писал для себя. А теперь решил счастья попытать в столице.

— И откуда ж у тебя такой слог? — старик хитро прищурился. — Про вампиров, про страсти адские. У нас так не пишут. Это что-то новое. Не русское даже. Скорее английское. Или немецкое.

— Читал много, — уклончиво ответила я. — И английское, и немецкое. И французское. Смешиваю, так сказать, традиции.

— А лицо у тебя… — вельможа подался вперёд и уставился на меня. — Лицо у тебя странное. Гладкое, как у девицы. И голос… — он снова приставил ладонь к уху. — Голос высоковат для мужика. Ты, часом, не скопец?

Я закашлялась.

— Нет, ваше сиятельство. Не скопец. Просто… э-э-э… в юности тяжело болел. Горячка была. С тех пор голос ломкий, а борода не растёт.

— Бывает, — кивнул старик. — У меня племянник тоже болел, так у него потом всё лицо пятнами пошло. А у тебя хоть кожа чистая. Это хорошо.

Я выдохнула. Пронесло.

Дальше беседа пошла спокойнее. Вельможа, которого, как выяснилось, звали его сиятельство граф Апраксин (конечно, не тот самый знаменитый адмирал, а его дальний родственник, но всё равно персона историческая!), рассказал мне, что императрица любит литературу и даже сама пописывает пьесы. Что при дворе сейчас мода на всё французское, но русское тоже в почёте. Что хороший панегирик может открыть перед сочинителем многие двери, вплоть до аудиенции у самой государыни.

— Аудиенции? — переспросила я, чувствуя, как кровь отливает от лица.

— А как же! — граф Апраксин хлопнул себя по колену. — Ежели ода понравится, я тебя представлю ко двору. Сам представлю! Будешь читать перед государыней. Это, брат, такая честь, какой не всякий вельможа удостаивается!

Я молчала, судорожно соображая, как отказаться от такой чести и не быть выпоротой.

— Что молчишь? — не унимался граф. — Не рад?

— Рад, ваше сиятельство, — проговорила я одеревеневшими губами. — Очень рад. Просто… столь великая честь… даже не верится…

— А ты верь! — граф добродушно рассмеялся. — У тебя талант, Смирнов. Я в этом толк знаю. Ежели не подведёшь, далеко пойдёшь. Может, и до чинов дослужишься.

Я сидела ни жива ни мертва и кивала как болванчик. Чины. Двор. Аудиенция у императрицы. Меня, женщину в мужском кафтане, с угольными бровями и липким подбородком, представят Екатерине Великой. И я должна буду прочитать перед ней оду о добродетели и красоте.

Это будет катастрофа. Катастрофа вселенского масштаба. Но отказываться нельзя.

— А теперь, — граф Апраксин встал, давая понять, что аудиенция окончена, — ступай. Пиши. Через седмицу жду тебя с готовой одой. И помни: про Григория, ни слова!

— Ни слова, — эхом отозвалась я, поднимаясь.

Слуга проводил меня до выхода. Я вышла на улицу и остановилась, жадно глотая свежий воздух (даже с привкусом навоза он казался райским после пудры и воска графского кабинета).

Итак, что мы имеем?

Я должна написать панегирик императрице. За неделю. В стихах (ода — это же стихи, да?). Не упоминая какого-то Григория и деликатно упоминая какого-то Платона. С обязательными комплиментами красоте и мудрости. И если ода понравится, меня представят ко двору.

Двору, где полно людей, которые разбираются в мужчинах и женщинах гораздо лучше глуховатого графа. Где моя маскировка продержится ровно до первого пристального взгляда. Где за обман могут и в Тайную канцелярию сдать, и в Сибирь сослать, и просто выпороть для начала.