Страница 25 из 61
Я встала, одёрнула кафтан, поправила картуз и сделала шаг. Пакля качнулась и… отвалилась. Но не упала на пол. Она прилипла к моему плечу, потому что смола с подбородка перетекла на кафтан.
Я смотрела на паклю, прилипшую к плечу. Пакля смотрела на меня. В ведре с водой отражалась девица с угольными бровями, липким подбородком и паклей на плече.
— Значит, без бороды, — сказала я решительно. — Юношеский пушок. Я подающий надежды литератор, мне можно. Скажу, что бреюсь. Скажу, что мода такая, гладкие лица. Скажу, что у меня аллергия на волосы. Что-нибудь придумаю.
Я отодрала паклю от плеча (с куском кафтана, пришлось замазывать дыру сажей), поправила картуз, натянула его пониже и вышла из сарая.
Марфа, увидев меня, всплеснула руками:
— Ой, чисто жених! Только бороды не хватает.
— Не напоминай, — буркнула я.
* * *
Дом вельможи находился в аристократической части Петербурга, где даже воздух, казалось, пах иначе: не навозом и рыбой, а пудрой, духами и деньгами.
Я шла по незнакомым улицам, стараясь держаться уверенно, но получалось плохо. Портки, по обыкновению, сползали. Полотно давило на рёбра, не давая дышать. Картуз съезжал набок. А липкий подбородок, на который налипла дорожная пыль, чесался невыносимо.
Я пыталась репетировать приветствие:
— Ваше сиятельство, честь имею представиться, Александр Смирнов, сочинитель, автор романа «Кровавая роза полуночи»… Нет, слишком длинно. «Ваше сиятельство, я Смирнов. Вы меня звали, и я пришёл». Слишком дерзко. «Здравия желаю, ваше сиятельство! Как здоровье? Как детки?» Фамильярно. Он меня на порог не пустит.
Я так увлеклась, что не заметила, как дошла.
Дом вельможи оказался настоящим дворцом в миниатюре. Три этажа, лепнина, колонны, огромные окна с мелким переплётом. У входа стояли два лакея в ливреях — рослые, важные, с выражением лиц, говорившим: «Ты кто такой, и почему топчешь этот тротуар?»
Я набрала в грудь воздуха (сколько позволяло полотно) и подошла.
— Господин Смирнов, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал низко и уверенно. — К его сиятельству. По приглашению.
Лакей окинул меня взглядом. От картуза до стоптанных сапог. Задержался на липком подбородке. На дыре в кафтане. На чём-то ещё, что ему явно не понравилось.
— Смирнов? — переспросил он с сомнением. — Сочинитель?
— Он самый.
Лакей переглянулся с напарником. Напарник пожал плечами, мол, пусть идёт, не наша забота.
— Проходите. Вас проводят.
Я вошла в дом и замерла.
Никогда в жизни я не видела такой роскоши. Мраморные полы, хрустальные люстры, золочёная лепнина на потолке, картины в тяжёлых рамах, шпалеры на стенах.
Слуга провёл меня через анфиладу комнат в малую гостиную и велел ждать.
Я стояла посреди гостиной и не знала, куда девать руки. Сесть? А вдруг это кресло предназначено для кого-то важного? Стоять? А вдруг я должна сидеть и ждать? Прислониться к стене? Но стены обиты шёлком, наверняка пачкается.
Я топталась на месте, поддергивала портки и мечтала провалиться сквозь мраморный пол.
И тут мне захотелось в туалет.
Нет, не так. Мне СРОЧНО захотелось в туалет. Видимо, нервы дали о себе знать. Я огляделась в поисках двери, которая могла бы вести в нужное место, но все двери выглядели одинаково, высокие, белые, с золочёными ручками.
В гостиную заглянул слуга.
— Вам что-нибудь угодно?
— Да, — сказала я, стараясь говорить небрежно. — Мне бы… э-э-э… отлучиться на минуту. По надобности.
Слуга понимающе кивнул и провёл меня в конец коридора. Открыл дверь. Я заглянула внутрь и замерла.
Никакого туалета в современном понимании там не было. У стены стояла скамья с дырой, а под ней…ведро. Рядом, на полочке, лежали какие-то бумажки. Вот и всё. Никакой кабинки. Никакого замка на двери. Никакой воды, чтобы смыть.
— Прошу, — сказал слуга и деликатно удалился.
Я стояла перед этим сооружением и понимала, что это задачка со звёздочкой. Как мне, женщине, переодетой в мужчину, воспользоваться ЭТИМ, не выдав себя?
Первое: запереть дверь. Замка не было. Я придвинула к двери какую-то банкетку, на случай, если кто-то решит войти.
Второе: справиться с портками. Мёртвый узел, который я с таким трудом развязала утром, снова затянулся. Я дёргала, тянула, чертыхалась шёпотом. Узел не поддавался.
Третье: паника. В коридоре послышались шаги. Кто-то шёл. Я замерла, вцепившись в портки и молясь всем богам, чтобы прошли мимо.
Прошли.
Четвёртое: я вспомнила про нож. Маленький складной ножик, который я всегда носила с собой на случай хозяйственных надобностей. Я вытащила его, поддела узел и наконец-то распустила.
Дальше было дело техники. Неловкой, унизительной, но техники.
Когда я наконец вышла из «кабинета», красная как рак и взмокшая от напряжения, слуга ждал меня в коридоре с каменным лицом. Я не знаю, слышал ли он мою борьбу с портками, но его брови как-то подозрительно подрагивали.
— Его сиятельство ждут-с, — сказал он. — Извольте пройти в кабинет.
Я поправила картуз, одёрнула кафтан и пошла за ним, мечтая только об одном: чтобы вельможа оказался слепым и глухим.
* * *
Вельможа не был слепым. Но он был глуховат.
Когда я вошла в кабинет, огромную комнату, уставленную книгами, из-за массивного письменного стола поднялся старик в напудренном парике и бархатном кафтане. Он был сухонький, сморщенный, но с очень живыми, цепкими глазами.
— А-а! — проскрипел он. — Тот самый Смирнов! Модный сочинитель! Читал, читал вашу «Кровавую розу». Занятно! Весьма занятно!
— Благодарю, ваше сиятельство, — я поклонилась, стараясь, чтобы поклон получился мужским, резким, от поясницы, а не плавным.
— Чего? — вельможа приставил ладонь к уху. — Не слышу! Говори громче! Я на левое ухо туговат, а на правое вовсе глух.
— Благодарю, ваше сиятельство! — гаркнула я.
— Вот, другое дело! — старик просиял. — Садись, садись. Вина хочешь? Или, может, кофию? Кофий нынче в моде, я себе из самого Парижу выписал.
От слова «кофе» у меня защемило сердце. Кофе! Настоящий кофе! Я не пила его с того самого дня, как провалилась в XVIII век.
— Кофию, — сказала я, стараясь не выдать волнения. — С превеликим удовольствием.
Старик хлопнул в ладоши, и через минуту слуга принёс маленькую чашечку с тёмной, ароматной жидкостью. Я взяла чашечку дрожащими руками и вдохнула запах. Господи, какой это был запах! Не растворимый, не из автомата, а настоящий, сваренный в турке, с пенкой и гущей на дне.