Что написано пером

Глава 7

Презентация для вельможи

Петька-посыльный прибежал на рассвете.

Я как раз боролась с Зорькой, корова в то утро решила, что доиться не будет, и точка. Она стояла с видом оскорблённой аристократки, у которой требуют сдать фамильное серебро в ломбард, и демонстративно отворачивала морду каждый раз, когда я тянулась к вымени.

— Зоренька, — уговаривала я, стоя на коленях в мокрой соломе, — ну пожалуйста. Петр Иванович аванс дал, я тебе соли куплю. Большой кусок. Вот такой!

Зорька покосилась на меня и шумно выдохнула, обдав запахом пережёванной травы. Мол, соль — это, конечно, хорошо, но где извинения за вчерашнее?

— Я не специально спала в твоём стогу! — взмолилась я. — И черновик я тебе не предлагала! Ты сама его съела!

— Александра!!! — раздался от калитки запыхавшийся голос. — Барышня Александра!!!

Я обернулась. Петька, рыжий конопатый мальчишка лет двенадцати, служивший у Петра Ивановича на побегушках, влетел во двор, чуть не сбив с ног Акулину Литературовну. Курица возмущённо кудахтнула и отскочила в сторону.

— Там это… — Петька согнулся, уперев руки в колени и пытаясь отдышаться. — Петр Иванович велел… срочно… чтоб вы…

— Что? — я выпрямилась, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Что случилось? Рукопись не приняли? Опечатки нашли? Графа Вэлдара зацензурировали?

— Хуже! — выпалил Петька. — Вельможа приезжал!

Я замерла. Зорька, воспользовавшись паузой, шагнула в сторону и чуть не опрокинула ведро.

— Какой вельможа? — спросила я севшим голосом.

— Тот самый! Из дворца! Который панегирик заказывал! — Петька наконец отдышался и выпалил скороговоркой: — Приезжал в лавку, спрашивал господина Смирнова. Сказал, что читал «Кровавую розу» и что слог свеж, а страсти пылки. И желает видеть сочинителя лично. Сегодня. В своём доме. К обеду.

Я опустилась на перевёрнутое ведро. Ноги не держали.

— К обеду, — повторила я. — Сегодня. Лично.

— Ага, — радостно подтвердил Петька. — Петр Иванович сказал: «Беги, найди помощницу Смирнова, пусть передаст хозяину. И чтобы непременно был! От этого, мол, репутация всей лавки зависит!»

Я посмотрела на свои руки, в навозе и соломе. На мокрое платье. На лапти, которые разваливались прямо на глазах. Перевела взгляд на Петьку.

— И когда, говоришь, обед?

— Ну, колокол к полудню отзвонит. Вельможа ждать не любит. Петр Иванович так и сказал: «Опоздаете, он обидится. А обиженный вельможа — это, знаешь ли, не обиженная курица».

Акулина Литературовна, услышав про курицу, недовольно кудахтнула.

— Я буду, — сказала я Петьке. — То есть господин Смирнов будет. Непременно. Передай.

Петька кивнул и умчался. А я осталась сидеть на ведре, глядя в одну точку и пытаясь осознать масштаб катастрофы.

Вельможа. Из дворца. Желает видеть Смирнова. Сегодня.

А Смирнов — это я. Женщина в лаптях. Без бороды. Без мужского голоса. Без малейшего представления о том, как вести светскую беседу с придворным XVIII века.

До обеда оставалось четыре часа.

Четыре часа, чтобы превратиться из замученной бытом попаданки в блестящего столичного литератора.

Господи, дай мне сил.

* * *

Первый этап — одежда.

Я ворвалась в сарай, скинула серое платье и вытащила из тайника тот самый мужской костюм, в котором ходила к Петру Ивановичу. Кафтан покойного Ивана, портки на завязках, картуз. Рубаха, слава богу, была чистая, я вчера стирала её в ручье и сушила на печи.

Я натянула рубаху, подвернула рукава, подвязалась шнурком. Потом взялась за портки. Завязки, как обычно, затянулись в мёртвый узел. Я дёргала, ругалась, пыталась поддеть ногтем, но узел не поддавался.

— Да что ж ты будешь делать! — взвыла я. — Каждый раз одно и то же!

Пришлось хвататься за нож. Я аккуратно (насколько это возможно дрожащими руками) подрезала узел и завязала заново, на этот раз на бантик, который можно распустить. Бантик был позорный, но хотя бы функциональный.

Кафтан. Я накинула его на плечи, застегнула медные пуговицы и критически оглядела результат в ведре с водой. Выглядела я как огородное пугало средней степени потрёпанности. Рукава свисали до кончиков пальцев. Плечи были где-то в районе локтей. Ворот топорщился.

— Ничего, — сказала я своему отражению. — Скажу, что модный покрой. Свободный силуэт. Опережаю время лет на двести.

Теперь грудь. Полотно, которое я в прошлый раз наматывала, куда-то запропастилось (кажется, Марфа пустила его на тряпки для кухни). Я металась по сараю, пока не нашла чистую холстину, которую Марфа держала для каких-то хозяйственных нужд. Обмоталась. Затянула. Вдохнула, не получилось.

— Зато плоско, — прохрипела я. — Почти рыцарские латы. Очень мужественно.

Оставалась самая сложная часть, лицо.

Я села на ведро, достала уголёк и тщательно подвела брови, сделав их гуще и шире. Потом, подумав, нарисовала лёгкие тени над верхней губой, имитацию пробивающихся усов. Получилось не очень, но издалека, в полумраке, могло сойти за юношеский пушок.

Но главная проблема —борода.

Бороды в XVIII веке ещё носили. Не все, но многие. Особенно люди солидные, степенные. А мой Смирнов, как раз такой. Безбородый юнец вызовет подозрения. Значит, нужна борода.

И тут меня осенило: пакля!

В углу сарая лежал пучок пакли, Марфа использовала её для конопатки щелей в стенах. Светлая, почти льняная, она отлично могла сойти за волосы. Я схватила нож, отрезала изрядный клок и приложила к подбородку. Держалось плохо.

Нужен был клей. Или смола.

Смола у Марфы была, она держала маленький горшочек для хозяйственных надобностей. Я сбегала в дом, схватила горшочек и вернулась в сарай. Разогрела смолу над огнём лучины, стала липкой и тягучей. Намазала подбородок, прижала паклю, подождала…

Пакля отвалилась и упала на пол. Вместе с ней отвалился и кусок смолы, оставив на подбородке липкое, блестящее пятно.

— Да что ж такое! — я чуть не плакала.

Вторая попытка. Я намазала больше смолы, прижала сильнее, держала дольше. Пакля приклеилась. Я осторожно убрала руки, держится! Радостно выдохнула, отвалилась.

Третья попытка. Четвёртая. Пятая.

На шестой я психанула, намазала смолой не только подбородок, но и саму паклю, прижала, придавила, подержала минуту. Отпустила. Пакля висела. Криво, клочьями, похожая на облезлую мочалку, но висела.

— Отлично, — сказала я. — Сойдёт. Подумаешь, борода не идеальная. Главное, что есть.